Мои тексты

Бинты

(повесть)

В одном из номеров трехзвездного отеля «Бейрут» умирал от страха молодой человек.

Он проснулся пять минут назад, среди слепящей темноты и слепой тишины. В его размякший после сна мозг без стука вошло наваждение, опалив багровым безумием разум: ему показалось, что рядом с ним на постели кто-то или что-то лежит.

Молодой человек знал достоверно, что несколько часов назад в открытой для посещений гробнице он подцепил проклятие.

Лежащая рядом тварь могла была быть результатом этой опасной связи. Если скрестить человека с проклятием, то детище окажется невидимым, бесформенным, наделенным злой волей – как проклятие; и агрессивным, обозначающим свое присутствие – как человек.

Молодому человеку детище представилось немым безглазым чудовищем, умеющим парализовать одним своим неподтвержденным присутствием. Во всяком случае, у молодого человека не находилось сил даже на то, чтобы высунуть обмотанную бинтами руку за околицу своего личного пространства и попытаться обналичить затаившееся там чудовище.

Все, что ему оставалось, – медленно умирать от страха, разворачивая в памяти обширную панораму утраченного дня.

* * *

В 5.20 утра, когда еще не выкатился на небосклон солнечный диск, двадцатишестилетний турист Вадик Гусев утонул в кресле автобуса, предоставленного фирмой «Red Angel Tours». Автобус направлялся в Луксор, он же – древние Фивы, знаменитая столица Египта Средней и Новой эпох. Шесть дней Вадик провел в Хургаде и окрестностях, а на седьмой день, последний, почувствовав, что багаж впечатлений пуст на три четверти, он отправился вместе с другими русскими туристами на продолжительную экскурсию за четыреста километров от Хургады.

Вообще-то он должен был утонуть в кресле автобуса ровно в пять, но проспал, и влетел в салон последним, когда пожилой арабский шофер в цивильном костюме и галстуке уже заводил мотор. Кто-то посоветовал Вадику взять сухой паек в ресторане, и он побежал туда, размахивая руками, пока внимание шофера отвлекала расспросами сонная туристическая пара – Леха и Маша.

Устроившись с картонной коробкой на последнем ряду, Вадик внимательно выслушал интеллигентного гида с европейским типом лица – Ахмеда, закончившего в свое время московский институт имени Фрунзе. Тот предупреждал о насыщенности экскурсии и тотальной невозможности ждать кого бы то ни было на остановках, которые в немалых количествах им предстоят.

В Сафаге, перевалочном пункте между Хургадой и Луксором, автобус влился в огромный караван других автобусов, битком набитых европейцами. Караван заботливо сопровождался худыми людьми в полицейской форме. Они берегли туристов от террактов, поэтому их смуглые лица были преисполнены сухой печали.

За четыре часа, которые заняла дорога, гид успел поведать о многом: какую прибыль приносит Суэцкий канал; какая существует чудовищная разница между доходами граждан республики; как учителям, юристам и врачам приходится подрабатывать торговлей; как правительство пытается расселить по пустыне миллионы граждан, облепивших Нил словно пчелы соты. И, наконец, о том, сколько раз был завоеван Египет на протяжении своей четырехтысячелетней истории и как «не мытьем, так катаньем» египтяне отстаивали свою целостность. Попутно он предложил туристам картуши с выбитыми на них личными именами, золото 975-й пробы, и сообщил, что многие египтяне носят эти бирюльки «на счастье», в том числе и он, – для наглядности Ахмед порылся на груди и вытащил на растопыренных пальцах цепочку с блестящим амулетом.

Вся эта познавательная информация обогнула стороной подрагивающие в полудреме уши Вадика, зато, когда прибыли в Луксор, он отлично выспался и был свеж и бодр – особенно по сравнению с остальными туристами. Тюнер его восприятия был настроен превосходно, а разум готов был впитывать мельчайшие частицы информации.

И Карнакский храм его не подвел – потряс воображение, поразил до глубины души, вызвав внутри какие-то необъяснимые сотрясения здравого смысла.

Грандиозный храм вздымал к небу каменные светло-рыжие телеса, исщербленные пунктуальным временем, и зловеще нависал над суетливыми муравьями - носителями европейской и восточной цивилизаций. Шагая сквозь пилоны, Вадик проникся мыслью, что давно угасшая эпоха продолжает жить и после своей смерти, подчиняя себе живых. Будто б никогда здесь не было эллинов и римлян, не было тысячелетней власти Ислама. Словно современные египтяне, – гости Цирцеи, всю свою жизнь живущие по чужой указке, во власти мертвенного морока, а древняя культура только с виду замерла, зафиксировалась, пастеризовалась в нулевом году нашей эры. Но на каком-то ином уровне до сих пор она преет, бродит и варится в собственном соку, преследуя неуловимую цель, в то время как вокруг кладовки, где находится эта гигантская банка с засахаренным вареньем, приплясывают неумные дети с мобильными телефонами, поддерживающими формат jpg.

Вадик, конечно, тоже не расставался с фотоаппаратом. Ему хотелось запечатлеть всё. Поэтому он совал свой нос повсюду: в укромную комнату с большой базальтовой глыбой, в которой была замурована змея, в тенистую южную часть, где еще сохранилась цветная роспись, в павильон Тахарки, в хранилище приношений. Принял он участие и в нехитром туристическом ритуале – «на счастье» обежал десять раз вокруг изваяния скарабея. На что туристка Юля со смехом сказала ему: «Перекрестись, Вадик! Ни к чему православному человеку в бесовских игрищах участвовать!» Вадик автоматически перекрестился и побежал дальше исследовать Дом Бога. Он был готов провести тут целый день, чувствуя себя совершенным ребенком. Разве мог он предпололагать, что какой-то храм, пусть даже такой здоровенный, сможет произвести на него столь захлестывающее впечатление!

Взбираясь на поваленную колонну, чтобы сфотографировать сверху особо живописные руины, он нашел очень символичной свою увлеченность этим давно бездействующим храмом: ведь, по сути, он родился в несуществующем районе – его родной городок Вашки был поглощен много лет назад водами Белого Озера. Житель несуществующего района в покинутом богом доме! Звучит!

Но больше всего его впечатлил выбитый на одном из невысоких монументов гусь. Возле этого гуся, затерянного в лесу колонн, Вадик провел, наверное, минут пятнадцать, фотографируя его то вместе с монументом, то совсем вблизи, то издалека. По возвращению домой он планировал сделать для своего блога юзерпик с египетским гусем – это будет и символично, и эффектно, и по-своему очаровательно.

Но все хорошее когда-нибудь заканчивается. Три часа пролетели для Вадика как один миг, и когда все собрались в автобусе, чтобы ехать обедать, он только выходил из аллеи бараноголовых сфинксов.

Шофер нервничал и курил. Когда Вадик вошел в салон, гид укоризненно посмотрел на его лицо, расплывшееся в детской непосредственной улыбке, а Вадик даже не подумал извиниться за опоздание, настолько был околдован древнеегипетским тленом.

После обеда плавали на моторках по Нилу, и рулевой хотел продать Вадику немного шмали, но не сошлись в цене. Впрочем, Вадик и без конопли пребывал в упоительно- осоловелом экстазе: ломило кости, пропитанные африканским жаром и каменной храмовой крошкой, и заплетались ноги в пьяной радости какого-то мистичного узнавания почвы. Странно знаком был и запах речной воды – пряный, густой, склизкий, совершенно непохожий на чистый и прозрачный запах северных рек.

На другом берегу Нила уже ждал автобус, чтобы отвезти туристов в Долину царей. По пути заехали на завод алебастра, но в этом «разводе» Вадик участие принимать не пожелал, а вот Долина царей его заинтересовала – пока, конечно, исключительно по рассказам гида. Она была как бы одной из чаш весов на голубой стрелке Нила. Если на первой чаше лежал Карнакский храм, то есть человеческая жизнь и служба богам, то на второй покоилась смерть. Это глухое пространство с высеченными в скалах могилами, было открыто заново лишь в начале девятнадцатого века солдатами Наполеона, и с тех пор к нему не заросла народная тропа. Миллиарды ног истоптали ее и растащили древнюю некромагию на пятках по всему христианскому миру. Жутко захотелось Вадику окунуться в эту таинственную, пропитанную попранной смертью атмосферу, – но при условии там не утонуть. На всякий случай, он взял наизготовку спасательный шест скептицизма и приготовился к лунапарково-мистическим переживаниям.

Пылающее солнце присело на утес, когда автобус «Red Angel Tours» выплюнул свое гомонящее содержимое в руки алчных торговцев, оккупировавших начало долины. Пока гид покупал билеты, туристы держали оборону кошельков и фотографировали, фотографировали, фотографировали уходящее вдаль шоссе, покрасневшие склоны гор, друг друга. Потом они расселись по маленьким, веренчатым бензокарам Долины мертвых, и запыленный шофер повез их в мертвое сердце династического кладбища.

Cпешились у большого стенда с картой-чертежом. Чуть поодаль шумела терраса кафе, набитая арабами. В их кофейную гущу затесалось несколько зерен «виольных» блондинок, медленно глотающих холодную колу. Остальные туристы ходили маленькими стайками по блеклой мелованной земле и под дремотными оками усыпавших склоны полицейских исчезали в черных зевах погребальных камер.

Гид сказал, что времени на всё про всё – 45 минут. Уплачено за посещение трех гробниц, и выделенного времени вполне должно хватить. В 17.30 группа погружается в автобус и возвращается в Хургаду.

«В первую очередь мы посетим гробницу Рамзеса Первого». «В принципе, все гробницы одинаковые». «Фотографировать внутри запрещено». «Я с вами туда не пойду – лекции читать там тоже запрещено», – на ходу информировал группу Ахмед. Уставшие за день туристы сонно обмахивали лица, тронутые южным загаром, кепками и буклетами, а Вадик насторожился.

Стерев кожаным рукавом куртки капельки блестящего пота со лба, Ахмед начал обрисовывать жизненный путь Рамзеса I, фараона-бойца, за два года правления успевшего положить начало знаменитой династии. Группа медленно тащилась за гидом в направлении гробницы.

– Некоторые ученые утверждают, что смерть Рамзеса Первого совпала с исходом евреев из Египта, – закончил Ахмед свой рассказ, останавливаясь возле гробницы.

– А если провести прямую линию из Луксора до Синайского полуострова, то Хургада будет находиться на этом отрезке, – поделился знанием Вадик, у которого вчера исчезли с пляжа шорты.

– Возможно, – равнодушно ответил гид. – Интересное совпадение.

«Интересно другое, почему ты не хочешь идти с нами в гробницу», – подумал Вадик. – «Не из-за того же, что там нельзя читать лекции!»

– Еще раз повторяю, не фотографируйте внутри! Это запрещено, – повторил Ахмед. – И не выкидывайте билеты, они вам еще пригодятся.

Он вынул из кармана пачку «Мальборо». Закурил, показывая, что уже остался ждать снаружи.

Вадик замешкался, фотографируя двух крошечных полицейских на утесе, и сунул свой билет человеку в потертой галабее последним. Оторвав клочок, тот вернул билет, и Вадик ступил в пыльный туннель. Туннель был слабо освещен лампами дневного света, разложенными на полу вдоль стен. Вместе с Вадиком уходили вглубь одинаковые фигурки египтян из жженной умбры – символы, окаймленные символами. Превосходно сохранившиеся краски поражали своей яркостью.

Глубоко внизу раскинулось шумное море человеческих голосов, бьющихся о каменные стены погребального грота. Небольшая туристическая группа создавала очень много возбужденно-праздничного шума, но потревожить покой мертвого фараона не могла – саркофаг пустовал. Почти двести лет пространствовав по Европе и Западной Америке, в 2003 году мумия нашла сомнительный покой в Египетском национальном музее, в сотнях километров от места своего захоронения, – об этом сообщил по пути к захоронению Ахмед.

Вадику подумалось вдруг, что в случае отсутствия виновника торжества, его собственное присутствие тут совершенно необязательно. Это как прийти в чужой дом и, пока нет хозяина, примерить его личные домашние тапочки, порыться в письменном столе, сунуть нос в холодильник.

Теперь он понял, почему гид не захотел спускаться в гробницу. Свое любопытство, пусть даже не такое пустое, как у туристов, но вполне профессиональное, он давно удовлетворил. А если ходить раз за разом в чужой дом, то в один прекрасный момент можно нарваться на хозяина – и вряд ли он обрадуется тебе и твоему наглому, бесцеремонному визиту. Вспомнилась Вадику и диковатая традиция туристов, посещающих захоронение жрецов возле Сфинкса в Гизах: чтобы снова вернуться в Египет, они бросают монетки в разверстую могилу. Он представил, как мертвый хозяин возвращается в дом и видит на столе три рубля. Этакая черная метка: мы еще вернемся. Причем метка не одна, – по всей квартире раскидана грязная мелочь: на кухонном столе, в постели, в сортире, в плафонах люстры. Да тут, наверное, весь белый свет проклянешь!

И когда-нибудь кого-нибудь проклятие обязательно настигнет. Если вдуматься, такая выборочная месть особенно приятна. Ведь если проклянуть всех разом, коллектив утрется, а если проклянуть кого-то одного, ему будет до чрезвычайности обидно: как будто он провинился больше остальных! В проклятии всегда заключается мстительность, а в мести – наслаждение. Поэтому проклятие будет бить точечными ударами.

А уж в том, что в таких местах должны водиться проклятия, Вадик не сомневался. Во всяком случае, до сих пор осталась необъясненной загадочная гибель археолога Говарда Картера и его рабочих, раскопавших в 1922 году единственную неразграбленную гробницу, принадлежавшую Тутанхамону. Учитывая же то, что череда странных смертей настигла и родственников гробокопателей, которые в могилу не совались, то можно сделать однозначный вывод: ребята нарвались на проклятие.

Ему расхотелось спускаться в гробницу. Чего ради рисковать? Может, проклятие поджидает именно его? По теории вероятности все может быть. Впрочем, вероятность того, что проклятие падет именно на него, выглядела ничтожной. Микроскопичной. Как ядовитые споры, отравившие – по одной из теорий, Картера и его команду. Что тоже не очень приятно, если подумать.

Размышления на пустом месте закончились тем, что Вадик пошел вперед. Просто потому, что поворачивать назад было глупо: как это так – последним в гробницу войти и первым выйти.

Он спустился по деревянной лестнице в погребальную камеру со стенами, полностью исписанными священными письменами. Тут было неожиданно прохладно – громадный каменный саркофаг, занимающий половину помещения, источал холод. Вокруг него кружились туристы. Побелевшая кожа на костяшках их пальцев говорила о том, что пальцам очень хочется приблизить к глазам объективы фотокамер и, нежно потеребив зуммер, запечатлеть на флеш-картах сочные, красочные фрески. На память. Особо приятную память, поскольку в гробнице фотографировать запрещено.

Разглядывая письмена из Книги мертвых, которые должны были помочь мертвой душе в странствии по загробному миру, Вадик задумался: а как насчет орфографических ошибок? Что, если истекающий потом, упаренный художник, вынужденный пол-жизни работать в этой могиле, допустил хотя бы одну ошибку, очепятку, а то и специально, по злому умыслу, поставил не ту закорючку, пропустил важное слово? В какие роковые дебри посмертного мира затащит несчастную душу искаженный текст?

Вверяя финал своей судьбы в руки множества соплеменников, фараоны древнего Египта шли буквально по острозаточенному лезвию бритвы Оккама. Но эта жуткая буквальность, похоже, не слишком заботила фараонов, в отличие от демонстративной фигуральности усыпальницы, пресыщенной иероглифами и – до разграбления – приятно расслабляющими атрибутами земной жизни. Все здесь было величественным самообманом, и эта ложь во имя квазиспасения стала заметна только сейчас, после окончательного разворовывания гробницы, когда в гробнице не осталось даже тела, а сама она превратилась в воронку человеческого любопытства. Священные символы рассыпаются в прах, столкнувшись с человеческим фактором, а мертвый лев слабее живой гиены.

Вадик проникнулся сочувствием к мертвым царям. Не хотел бы он оказаться на месте фараона-тирана, а еще меньше – на месте фараона-лоха. Если Рамзес I бил поклоны Ра, возводил в его честь монументы и храмы, дерзновенно именовал себя его сыном, то, возможно, рандеву состоится и без участия настенной филькиной грамоты. Божественный отец встретит сына у самого края смерти и, взяв за руку, подведет к своей именной лодке. Уверенно правя золотым веслом, он пустит ее в обход подводных камней загробного Нила, а фараон, тихо съежившись на корме, окажется в той безопасности, о какой только может мечтать свежепреставленный человек, незнакомый с картографией потустороннего мира. Но если ты ничем не прославился, если плевал в душу божественных сущностей, живя мирно и незаметно, не принося великих жертв и тем самым сливаясь с могучей массой «маленьких человечков», ты станешь не только жертвой богов, но и жертвой тех самых «маленьких человечков», которые первые же поднимут тебя курям на смех, нарисовав на стене твоего посмертного ковчега не гусей, но кур, не око, но глаз, не ногу, а кривую культяпку, и окружат их совсем уж абсурдными кракозябрами, превратив священные письмена в уродливую и глумливую пародию на самое себя.

Задумавшись о возможном влиянии наскального «постмодернизма» на жизнеспособность всей древнеегипетской цивилизации, Вадик расчувствовался и не заметил, что туристы покинули здание. И тогда перед ним вырос охранник склепа, молодой востроносый человек с усиками и хитрющими озорными глазами. Показывая рукой на мп3-плеер, он спросил:

– Это что?

– This is плеер! – ответил Вадик, возвращаясь к грубой материальности современного мира.

Охранник такими жадными глазами смотрел на диковинку, что Вадику стало его жалко: в конце концов, человек всю жизнь торчит в гробнице, будто и вовсе не рождался на свет. А ведь когда замечаешь живого человека, который из последних сил ворочается в груде гнилой мертвечины, возникает желание его спасти, несмотря на абсолютное нежелание мараться в дерьме. Но в данном-то случае, речь о спасении не шла. И грязи особой не было, – была теплая сухая могилка. Да, этот человек немного вспотел, но и немногое просил. Переборов малюсенькую брезгливость, Вадик сунул ему в уши наушники и ткнул пальцем кнопку «play». Играл Iggy Pop – “Lust for life”. Через минуту охранник поднял большой палец: «Супер!»

Возвращая Вадику наушники, он сказал:

– Ти хороший человек, – и жестом гостеприимного хозяина обвел рукой гробницу: – Фотгрифируй! Только бистро.

Вадик засуетился, – внутри его души проснулся Индиана Джонс. Щелк – фреска! Щелк – вторая фреска. О, вот это надо обязательно заснять! Вадик навел объектив на саркофаг Рамзеса, потрогал зуммер. Выбитый в камне позолоченный гусь с широко раскрытыми объятиями занял весь экран. Щелк, готово! До того, как жидкокристаллический экран снова начал отображать окружающие объекты, Вадик успел бегло рассмотреть снимок: тот был покрыт какими-то полупрозрачными белыми хлопьями. Что за чертовщина?! Охранник схватил его за локоть: «Хватит!» Снаружи послышался топот ног – в гробницу запустили очередную туристическую группу. Вадик быстро выключил фотоаппарат, повесил его на шею и направился к выходу.

– Спасибо! – сказал он охраннику.

Тот потер пальцы, бормоча: «Бакшиш…»

Мельком посетовав на вечную арабскую меркантильность, Вадик сунул ему в ладонь пару «тугриков»:

– Спасибо, – сказал охранник.

Раз уж деньги были заплачены, Вадик решил отбить их стоимость – купить до кучи немного информации из первых рук:

– Какая гробница тут самая интересная?

– Э-э. Рамзис Девять, – придумал охранник.

– Спасибо.

Вадик быстрым шагом поднялся по лестнице и вышел на воздух, пропитанный известняковой пылью, но все-таки свежий. От посещения гробницы остался очень неприятный, тяжелый осадок – как будто нахлебался горя. Даже нескольких глубоких вдохов и выдохов не хватило Вадику, чтобы вытравить его из легких.

Он обвел взглядом немного потемневшую долину (солнце сползло с утеса и золотило лишь его верхушку с другой стороны) и не увидел своих. Словно отпечатавшись на сетчатке, перед глазами стоял золотой гусь. Тревожно оббегав площадь, Вадик, наконец, разглядел знакомое лицо за решеткой, ограждающей вход в гробницу Рамзеса II, и влился в толпу своих.

Посещение второй гробницы прошло для него как в тумане. Было не то чтобы неинтересно, просто все впечатления оказались уже приобретены и крепко вколочены в память. Выражаясь в высшей степени фигурально, можно было сказать, что «сердце Вадика осталось в могиле Рамзеса I». Однако, сделанные снимки ничуть не грели его душу: мимолетный азарт сменился недовольством за собственное ребячество. Только заглядывая в будущее и только рассудком Вадик понимал, что добыча есть добыча – будет чем похвастаться по возвращению в отель.

Третья и последняя гробница находилась в изрядном отдалении. Ахмед показал рукой на склон горы, за которым пряталось солнце, и дипломатично сказал:

– Идти далеко. Антураж гробницы такой же, как и в предыдущих…

– Да ну ее! – отозвался кто-то.

– Если хотите, можем туда подняться, – возразил Ахмед.

– Нет, не хотим, уже насмотрелись, – весело улыбаясь, запротестовал турист Алексей.

– Там гробница Рамзеса Девятого? – уточнил Вадик.

– Нет.

– Верно люди говорили: скверная аура в этой долине мертвых, – мрачно заявил пожилой турист Мишаня.

– А где гробница Рамзеса Девятого? Далеко отсюда? – продолжал Вадик томить гида.

– Почему вы так интересуетесь Рамзесом Девятым? Читали что-нибудь о нем? – спросил Ахмед.

– Мне охранник из первой гробницы сказал, что гробница Рамзеса Девятого самая интересная.

– Ну, он простой охранник – что он может знать? – пожал плечами гид, закрывая тему.

За дополнительные семьдесят фунтов можно было посетить гробницу Тутанхамона, – она и сохранилась прекрасно, да и находилась в двух шагах от группы, – но желающих не нашлось. Русским туристам было жалко денег, которые и так утекали в Египте сквозь пальцы, а кроме того, они устали от продолжительной экскурсии – особенно от мертвых царей. Великий могильник производил слишком гнетущее впечатление, и потому было принято коллективное решение садиться в автобус и возвращаться в Хургаду. Пока шли к бензокарам, молодежь донимала гида расспросами, а Вадик, чтобы абстрагироваться от фараонов, спросил:

– Тут водятся какие-нибудь животные?

– Нет, тут никто не живет, – терпеливо ответил гид. – Только один раз я тут видел… э… скорпио.

– Скорпиона! Понятно…

Возле торгового ряда, буйного как и час назад, туристы слезли с бензокаров. Они двинулись к автобусу, прочно облепив гида, надеясь, что он спасет их от неистовства торговцев. Те все равно подбегали и, засовывая в руки и карманы туристов свое грошовое добро, возбужденно, яростно кричали: «Эй!» «Папирусы! Всего фунт!» «Держи!» «Потрогай! Чистый хлопок!» «Настоящий базальт!». Оттеснив в сторону картинно зевающего туриста, высокий бородач взмахнул над его головой черным бюстом Нефертити и с силой обрушил статуэтку на поручень железного заграждения, возведенного здесь как будто именно с этой целью. «Настоящий базальт, не крошится!»

Толстая Люда шла вразвалку, с ног до головы уже обвешанная какими-то цветастыми сарафанами, а из торговых ячеек продолжали выпархивать целые стаи неутомимых тружеников, собирателей шелестящего нектара.

- Люда большая, ее любви на всех хватит, – пошутил циничный турист Гена, механик по профессии.

Злобно глядя на черные лица арабов, перекореженные белозубой страстью наживы, туристка Юля поделилась с Вадиком наболевшим: «Так и хочется их перекрестить, как чертей, чтоб исчезли наконец!»

Но Вадик, выбравшись из мрачной и тлетворной «ауры» долины мертвых царей, снова почувствовал вкус к жизни. Еще утром он запланировал покупку двух «арафаток» - черную для себя и красную в подарок. Уточнив у Юли точное время и посчитав, что в активе имеется полчаса свободного времени, он отклеился от группы и свернул к лотку. Навстречу с пионерской готовностью выскочил араб, уже немолодой, но еще подвижный как Том и Джерри в одном флаконе.

Вадик начал с ним пылкую, отчаянную торговлю. Хозяин просил за арафатку тринадцать фунтов, Вадик хотел взять за три. Хозяин не соглашался, но Вадик стоял на своем.

– Откуда ты? – в рыночную перебранку ввязалась светская нотка.

– From Russia.

– Nice people!

Исходя симпатией, хозяин заявил, что никогда в жизни не продаст арафатку дешевле семи фунтов, но готов за эту цену отдать три арафатки. Вадику хватило благоразумия умолчать, что ему нужно две. Хозяин показал, как правильно завязывать арафатки, вручил товар, взяв взамен десятифунтовую бумажку, и немедленно потерял интерес ко всему, что делается, делалось и будет делаться на Земле.

– А сдача?

– No, no. Сдачи нету, – покачал головой араб, глядя в небеса. – Можешь взять anything here.

Он показал рукой на дешевые сувениры. Вадик вскипел и швырнул арафатки на прилавок:

– Take off! А мне верни my money!

– Ох уж эти руськие, – пробормотал торговец и, проворно вывинтившись из-за прилавка, исчез в соседней лавке. Через десять секунд он вернулся со сдачей. А вместе со сдачей зачем-то сунул в руку Вадика дешевую пирамидку.

Потратив на покупки семь фунтов и минут пятнадцать времени, Вадик заторопился к автобусу, невидимому за торговым рядом. Вот ряд закончился, вот просторная площадка, час назад хаотично заставленная разноцветными автобусами, а теперь довольно лысоватая…

Где автобус с эмблемой «Red Angel Tours»?!

Вадик сразу понял, что случилось непоправимое. Иногда бывает такое знание, такая правда, ради которой не надобится тереть глаза, колоть себя острым. Она приходит сразу и обжалованию не подлежит. Не потребовалось даже нарезать круги по всей площадке, чтобы понять: автобус не менял место стоянки, он попросту уехал, и Вадик остался в Долине мертвых совсем один, с дурацкими арафатками и пирамидкой на руках. Было непонятно только одно: как такое могло случиться?! Да, гид с методичностью наемного убийцы повторял на остановках, что группа не может ждать одного человека, что график жесткий, но ведь автобус всегда ждал! Помощник гида, молодой стажер, каждый раз шел по автобусу из начала в конец и считал людей по головам. Если кого-то не хватало, начиналась небольшая паника, и водитель нервно гасил мотор. А как же свои?! Русские! Почему они-то не хватились, что Вадик отстал? Не могли же они так торопиться покинуть Долину мертвых, чтобы оставить там своего! Ну и, наконец, время! У Вадика в запасе было тридцать минут – и осталось как минимум еще десять. Проклятие! Это самое настоящее проклятие!

Нейроны мозга возбужденно дрожали.

Вадик сел на бетонный брус и прислонился затылком к железной решетке. Это был момент отчаяния. Он один в 300 километрах от Хургады. В приветливой мусульманской стране, где туризм официально признан одной из важнейших статей дохода, и туристам уделяется максимум внимания. Туристов здесь настолько любят, что если Вадик попытается добраться до Хургады в одиночку, то его залюбят до смерти. Гостеприимные жители пустыни, берберы, чужой народ, для плодотворного общения с которыми у Вадика не хватит никаких ресурсов коммуникабельности и кошелька…

С какой-то непривычной отстраненностью он посмотрел в сторону Долины. Широкие и густые синие тени располосовали ее, превратив в гигантскую «зебру». В торговом ряду кое-кто из торговцев начал неторопливо собирать с прилавка товар. Два русскоязычных гида-араба остановились неподалеку от Вадика. Оба они были в теплых кожаных куртках, потому что сейчас январь и температура в пустыне падает по ночам до плюс пяти, - в такое время года только дураки-туристы с севера, типа Вадика, ходят в футболках и шлепанцах. Один из гидов, высокий, жилистый и сухой, сердитым жестом сунул в рот сигарету, остервенело чиркнул зажигалкой и, повернувшись к товарищу, в сердцах сказал:

– За*бало меня все это!

– Да, – согласился товарищ, толстяк с эспаньолкой. Вадику вспомнилась история, которую в отеле за ужином рассказывал один из немолодых, – как говорится, многое повидавших, – туристов. Отдыхал он, значит, с друзьями в Испании, и зашли они пообедать в один ресторан. После трапезы подходит к столику халдей, приносит счет. Широко улыбаясь, наклоняется к дорогим гостям и ласково так, с почтительным любопытством спрашивает:

– За*бись?

Видать, научили русские хохмачи… История, прежде насмешившая Вадика, сейчас его совсем не веселила. Потому что кому-кому, а ему было отнюдь не зашибись; да к тому же вместо вариантов спасения на ум лезли пустяковые воспоминания, неуместные житейские мелочи. Недавно Вадик читал, что подобное случается с человеком перед смертью: умирая, человек не вспоминает о своих карьерных подвигах, великих свершениях, напротив, перед его внутренним взором может встать ничтожная былинка, увиденная им жарким полднем на даче, оторванное крылышко мухи, проплешина на зеленой обложке библиотечной книги. Это сведение, почерпнутое из книги, которая лучше бы никогда не попадалась ему в руки, без труда нарисовало в смятенном уме Вадику страшную перспективу: умереть от холода в проклятой долине!

Да ну нафиг!

Уже несколько минут он автоматически крутил в руках тяжелую и холодную пирамидку, но только сейчас, чтобы отвлечься от мыслей о смерти, присмотрелся к ней. На всех трех гранях был изображен гусь. Вадик вспомнил фильм ужасов «Восставший из ада», где фигурировал волшебный кубик-головоломка, с помощью которого можно было открыть двери в ад. Может ли пирамидка быть кубом? Может. В Египте. Ох, неспроста подсунул торговец ему пирамидку с троицей гусей. Кроется в этом какой-то знак… – снова погрузился Вадик в тягостные размышления.

Вдруг в его голове раздался гулкий звон, – аж череп завибрировал. Кто-то из торговцев опять проверял бюст Нефертити на прочность. И хотя ударили по дальнему краю ограждения, волна от удара мгновенно пронеслась по теплой железной полосе и персональным набатом отозвалась в затылке Вадика, бессильно прислонившемуся к ограде. Время бездействия кончилось. Вадик поправил бейсболку, вскочил на ноги и потрусил к ближайшему автобусу. Возле кабины курили шофер и гид, поджидая туристов. Вадик давно уже обратил внимание, что все египетские шоферы курят «Клеопатру» в мягкой пачке, а гиды предпочитают «Мальборо Лайт» местного производства. Сам-то он не курил уже несколько лет, но курящие люди вызывали у него больше доверия, чем некурящие. Волнуясь, но умело сдерживая волнение (дали знать о себе уроки актерского мастерства, которые он начал недавно посещать), Вадик обратился к гиду на ломаном английском. Он объяснил, что отстал от группы, а когда пришел сюда, на площадку, то не увидел своего автобуса, принадлежащего фирме «Red Angel Tours».

Гид непонимающе помотал головой.

– I lost my bus! – в отчаянии повторил Вадик.

В автобус поднялись два каркающих туриста, и Вадик сообразил, что группа – немецкая, и гид, по-видимому, не знает никаких других языков, кроме арабского и немецкого.

– I lost my bus! Red Angel Tours! – Вадик указал, где должен был быть этот чертов bus.

– Red Angel Tours? Akhmed? – дошло до гида. – There! – он ткнул пальцем примерно туда, куда только что показывал Вадик, в бок автобуса с надписью «SinBad». – For this! – за этим, мол, автобусом находится твой автобус, глюпый мальтшик.

Отлично понимая, что за тем автобусом его автобуса нет, Вадик сбегал туда, только чтобы не злить гида. Вернувшись, он растерянно развел руками, и гид швырнул наземь сигарету, покачал головой и пошел туда сам, в сопровождении Вадика, но тоже ничего не увидел, и они вернулись.

– Оkаy, – сказал гид. Он был молодой, раздражительный, но неунывающий. – Wait. I will call your bus.

Достал из кармана мобильный телефон, потыкал кнопочки, поднес к уху. Через несколько секунд показал телефон Вадику: номер абонента находился вне зоны действия. Тут же сунул телефон в карман и через голову Вадика резко крикнул вдаль: – Khaled! Ali!

Подошли еще два гида, один из которых кумекал по-русски. Они тоже попытались связаться с Ахмедом – и тоже безуспешно. Встревоженный взгляд Вадика бродил по их смуглым лицам, и гиды отлично понимали, что этот попавший впросак белый парень целиком зависит от проявлений их «доброй воли». После краткого совета в филях, русскоговорящий гид повернулся к Вадику и сказал, приветливо улыбаясь:

– Садитесь в автобус Хасана, он едет в Хургаду. Тут все автобусы едут в Хургаду.

Внутренне возликовав, Вадик бормотнул «спасибо» и очень торопливо полез в немецкий автобус. Пройдя через гомонящие ряды, он тихонечко устроился на заднем сиденьи и бросил ненавистный взгляд в сторону Долины царей. Ненавистный, потому что долина хотела оставить Вадика себе. Хорошо, что у нее ничего не вышло, спасибо гидам, которые оказались настоящими гидами, а не гадами и не гидрами, не воспользовались плачевным положением Вадика, не потребовали с него денег за спасение, хотя торговцы, которые сейчас сворачивают свои лавочки, наверняка потребовали бы, и в этом заключается различие человека образованного и человека необразованного. Вадик был уверен, что гиды помогли ему потому, что хорошо относятся к России в целом. Образованные египтяне знают свою новейшую историю: тот же Ахмед не без удовольствия рассказывал о том, как Советский Союз помогал Египту в тяжелые времена. Сначала была война с жадным, напористым, молодым Израилем и старой Британией, которая, как и полагается старикам, уже не может расстаться со своими застарелыми привычками – империалистическими и колониальными традициями. Предметом раздора был, конечно, Суэцкий канал. После затяжной и опустошительной войны, когда туристический бизнес накрылся базальтовым тазом, от Египетской республики отвернулся весь капиталистический мир, и только Советский Союз прислал своих инженеров, и они возвели на Ниле отличную плотину, а также съели всех крокодилов. Ну разве могли гиды бросить на погибель своего трогательного камрада? – пусть даже Советского Союза уже давно нет, а вместо него нарисовалась скупая Россия, от которой нынче и на дерьмо скидок не допросишься.

Мотор заворчал, и автобус тронулся с места. Большие электронные часы в кабине показывали 17.30.

Тупые, сточенные ветром верхушки гор, оцепливающих Долину царей, поплыли мимо окна. Долину окончательно накрыли сизые сумерки.

Забившись в угол и спрятав голову за передстоящим сиденьем, Вадик воровато перекрестился. На всякий случай. У этой Долины царей оказалась действительно дурная аура. Именно она повинна в загадочном том, что Вадик отстал от своего автобуса и его никто не хватился. Как будто и не было его вовсе, туриста Гусева, заплатившего, между прочим, пятьдесят долларов за познавательную экскурсию и сопутствующий ей комфорт.

Слилась с окружающим однообразным пейзажем Долина царей, промелькнул мимо маленький алебастровый заводик, убежали вдаль зеленые поля, несколько миль автобус ехал по Луксору – городу живых.

Цыганята выбегали на проезжую часть, молодые арабы в теплых куртках слонялись по улицам, куда-то торопились негры, утепленные не только куртками, но и шапками- «пидорками», с раздражающей настойчивостью шоферы маршруток били по клаксонам, седовласые старики с полузакрытыми глазами курили кальяны, сидя на плетеных стульях у дверей своих лавочек и магазинчиков, – прежде это зрелище неизменно вызывало шок в нежной душе Вадика, впервые в жизни окунувшегося в чуждую ему культуру. Не по себе ему становилось и при виде товаров, напрочь лишенных ценников, вследствие чего за каждую паршивую вещь типа пакетика чипсов приходилось бешено торговаться.

Но теперь эта кипучая жизнь казалась Вадику понятной и, главное, честной – по сравнению с гнетущей атмосферой Долины, ее потаенной готовностью сотворить подлянку. Если бы Вадик в Египте родился и жил, он бы, несомненно, выбрал именно такую стратегию: цинично наживаться на мертвых, продавать картинки из «прошлой» жизни, бить бюстом Нефертити о забор, втюхивать туристам статуэтки Птахха и Анубиса. Оградиться от царства мертвых своим цинизмом, неверием. Держать мертвецов на дистанции, не забывая о тайной угрозе с их стороны, но и не придавая этой угрозе большого значения, превратив ее в обыденность, повседневную работу.

Потому что лишенные иммунитета люди легко становятся жертвой неправильного – и по причине своей неправильности – сгинувшего прошлого. Это прошлое, заря человеческой цивилизации, нашпигованное ошибками юности, даже сгинуть, умереть не может толком. Влача полусуществование, оно стремится стать настоящим. Ведь только из настоящего есть настоящий выход в иное, более щедрое для заблудшего времени пространство. Полусуществуя в современном материальном мире, такое прошлое инвестирует себя в единственный доступный бизнес – Свое Великое Историческое Значение. Оно превращает себя в товар, за который платят любознательные интеллигентные туристы, по неизбывному велению души желающие прикоснуться к древнему наследию, ища там чудес и божественных откровений. Таким образом изворотливое прошлое превращается в личное достояние современного человека и приобретает новую жизнь.

Но должны пройти годы расшифровок, археологических раскопок, школьных программ, университетских курсов истории, семинаров на кафедрах египтологии, прежде чем у прошлого не останется никаких тайн перед настоящим. Прошлое воспрянет от вне- бытия только тогда, когда о нем будет известно всё, когда в каждой современной квартире, на каминной или книжной полке, рядом с декоративным пасхальным яйцом и будильником притулится атрибут той давней и далекой эпохи – алебастровая, базальтовая или ониксовая статуэтка Ра, Бастет или жука-скарабея, прикупленная в торговой лавке по сносной цене, пузырьки с маслами, семейный фотоальбом с циклом экзотических фотографий из серии «николай николаевич на фоне пирамид, июнь 2005», книга в суперобложке с цветными иллюстрациями, чайный сервиз с портретами юного Тутанхамона...

Вадик вытащил из сумки фотоаппарат – свою собственную миниатюрную Шкатулочку Пандоры южнокорейского производства. Там хранилось своеобразное знание, пока недоступное уму. Вот этот непонятный снимок. Что это за белые хлопья, призрачные как прошлогодний снег? Сразу после посещения гробницы Вадику стало не по себе… как будто он заболел гриппом. Птичьим. Птахха. А потом еще опоздал на автобус. Может быть, эти белые хлопья, проступая как симптом болезни, сообщают ему, что он подцепил проклятие и теперь подвержен всяким напастям? Не пора ли в таком случае принять лекарство? То есть стереть от греха подальше фотографию?

Выглядело все это преглупо. Скорей всего, хлопья – просто конденсированная пыль. А фотографировать в гробницах запрещено потому, что из-за вспышек выгорают краски. Ничего плохого в этих хлопьях нет, как и в золотой птице, распахнувшей крылья... Да ведь и ничего хорошего в них нет тоже. Ну тогда тем более, с глаз долой, из сердца вон. К черту! Вадик нажал на кнопку, и, тихо зажужжав, фотоаппарат отправил снимок в небытие.

Через пять минут автобус свернул в узкий переулок и остановился возле дома, такого же кривоватого, как и остальные городские постройки, но с красивой и чистой витриной и вывеской – «Национальный институт папируса». Из здания выходили русские туристы с цветастыми тубусами подмышками. Они дисциплинированно садились в автобус, чей белый зад маячил в сумерках прямо перед мордой автобуса, приютившего Вадика. На белом вылизанном заду краснела надпись: «Red Angel Tours». Шофер стоял у кабины, без интереса смотрел по сторонам и спокойно докуривал сигарету.

«Какое удивительное совпадение, – настороженно отметил Вадик, вешая на шею фотоаппарат. – Но какое счастье!»

Гид Хасан поднес ко рту микрофон и объявил на весь салон:

– Hey! Your bus!

Но Вадик сам всё видел и уже бежал к выходу, чтобы опередить немцев, которые начали подниматься с мест, складывать на сиденьях набитые сумки, подсчитывать капиталы, – готовились разориться на парочку папирусов, ведь папирусы, как было указано во всех рекламных проспектах, являлись первейшим признаком того, что «ты побывал в Египте».

Со словами благодарности Вадик торопливо пожимал Хасану руку, когда его окликнула толстая немка в очках и лыжной курточке. Она стояла в хвосте автобуса и держала в руке какой-то предмет.

– Черт! Забыл… – виновато пробормотал Вадик, возвращаясь назад. Забирая из рук немки гипсовую пирамидку с гусями, которую он специально забыл на сиденьи, Вадик с досадой сказал:

– Thank you!

Выскочив на улицу, он юркнул в свой автобус. Последним.

Как только он очутился в салоне, странное чувство овладело им.

Если человек случайно находит потерянную вещь или возвращается домой, в свою привычную среду, безопасную и уютную, его обычно охватывает радость. Вадик же сначала обиделся, а потом насторожился. Он прошел из начала автобуса в конец – там было его место, там на сиденьи до сих пор белела картонная коробка с пайком, полученная им утром в ресторане отеля… и никто с ним не заговорил, все смотрели как бы сквозь него.

«Им стыдно!» – подумал поначалу Вадик, сразу решив ни в коем случае не играть на болезненном самолюбии сограждан: «Буду вести себя так, как будто ничего не случилось».

Но потом вгляделся в лица. Это были знакомые, но не узнаваемые лица. Как будто за время его отсутствия с людьми случилось что-то такое, что в корне поменяло их жизнь… Как будто они что-то съели не то и теперь мысленно держатся за животы. Или купили папирусы втридорога и теперь втайне жалеют об этом.

Помощник гида прошел по рядам. Шепча под нос, посчитал людей по головам, равнодушно посчитал и Вадика. Он вернулся в кабину, где уже устроился на откидном кресле Ахмед, а шофер заводил мотор.

…Изменилось отношение к Вадику: его словно терпят. А может, это изменилось его восприятие? С людьми все в порядке, но изменился он?

Он задумчиво взял коробку с пайком. Повертев, открыл. На дне лежали хлебные крошки, валялась распотрошенная коробочка с маслом, недоеденная плюшка. Вадик никак не мог вспомнить, когда он успел съесть свой паёк. На пути в Луксор? Нет, тогда он спал. На пути в Долину Царей? Да вряд ли – они же тогда обедали в ресторане, и он был сыт. Тогда когда? Вадик задумчиво сунул в коробку пирамидку, закрыл коробку, отложил ее в сторону – даже будучи пустой она пригодилась.

Автобус медленно двинулся по переулку. Гиды включили видеомагнитофон: началась «Троя» с середины. Первую половину Вадик пропустил – смотрел в немецком автобусе универсально-молчаливого «Мистера Бина». Головы туристов в едином порыве обратились к экрану. Никто не спал, все молча смотрели на клацающего зубами и оружием Брэда Питта. Это было похоже на заговор.

В шутейной форме друзья нередко упрекали Вадика в паранойе. Особенно когда он начинал рассказывать о всемирном заговоре фармацевтов, утаивающих рецепт вечной жизни. Или происках нефтяных магнатов, выкупающих и выкрадывающих патенты на водородные двигатели. Или совместном «распиле» бабла генералами РФ и чеченскими полевыми командирами. Но то, что происходило в заурядном туристическом автобусе, иначе как общим сговором назвать было нельзя: в Долине царей тайком сговорились уехать без него, а теперь, когда он их догнал благодаря собственной смекалке, ведут себя так, словно его здесь по-прежнему нет.

Оставалось найти мотив, выяснить, почему с ним так поступают? Но найти этот мотив Вадик не мог, как ни старался.

Вадик занял выжидательную позицию. Ему очень хотелось схватить любого туриста- молчуна и выбить из него признание, но отпугивала стопроцентная вероятность того, что он выставит себя откровенным и безнадежным идиотом. И вероятность эта действительно была стопроцентной. В первом случае, если никакого заговора нет, Вадик переполошит людей; все сочтут, что он сошел с ума, что у него нервный срыв, бабская истерика, и кто- нибудь язвительно заметит: «Ничего, бывает, я бы тоже зассал, если б в Долине царей остался один. Ха-ха-ха». Какая-нибудь женщина с добрым сердцем пожалеет Вадика и заткнет говоруну рот, а Вадик сядет на место, и уши его будут пунцоветь на радость всем. Во-втором случае, если заговор все-таки есть, реакция будет точно такой же, как и в первом случае, но с одной оговоркой. Эта реакция будет неискренней. Беда же заключается в том, что Вадику достоверно неизвестно, как должен реагировать на подобную ситуацию каждый отдельно взятый турист, поэтому он никогда не сможет отличить правду от лжи, а заговор от случайного стечения обстоятельств.

Размеренный ход собственных мыслей убаюкал его. Тайное все равно когда-нибудь станет явным, а форсировать события пока ни к чему. «Трою» тоже смотреть не хотелось. Пришлось опять оторваться от коллектива, – на этот раз по своей инициативе. Включив мрачный, депрессивный, но сейчас почему-то умиротворяющий альбом Дэвида Боуи «Outside», Вадик привалился худым плечом к холодному окну, за которым начиналась пустыня и темная африканская ночь.

Уже третий час окутанный молчанием автобус мчался по черному узкому шоссе. Троя была сожжена, удовлетворенные зрители задремали. Но Вадика сон игнорировал, наверное, «отложил на потом». Приходилось смотреть то на пробегающий мимо ландшафт, своим унынием похожий на лунный, то на головы туристов, похожие в тусклом свете флюоресцентных лампочек на инопланетные коконы из фильма «Чужой»… а мысли по-прежнему крутились вокруг Долины царей и мертвых фараонов, сплетавшихся в воображении то в бесконечный призрачный хоровод, то в погребальный венок.

Тогда, в гробнице, Вадик расчувствовался, проникся жалостью к бедным фараонам, над трупами которых надругались все кому не лень – грабили, таскали по Старому и Новому свету, выставляли на всеобщее обозрение. Разве что из уважения к царственным сединам не эксплуатировали трудом и в сексуальном плане. Вадик вообще был чувствительным человеком – «слезинка каждого ребенка» вставала ему поперек горла, а мертвые фараоны были беспомощны как дети. К тому же тема мумификации была ему знакома с детства: в семилетнем возрасте он побывал в московском мавзолее. Отстояв в очереди пять часов, он целых две минуты цепенел, разглядывая мучнистое лицо со скудными усами и бородкой… Потом мама вывела Вадика из мавзолея, и от переизбытка чувств он запрыгал с дикой радостью по булыжникам Красной площади. Как здорово, что он живой – просто живой, а не живее всех живых, иначе он, а не Ленин, лежал бы сейчас с закрытыми глазами в стеклянном гробу. Ведь есть у взрослых устойчивый термин: «живой ребенок». Это значит, что ребенок – непоседа. Вадик может подпрыгнуть на полметра, если очень постарается, а Ленин – он еще живее. Ленин может и дом перепрыгнуть – если, конечно, его из гроба выпустят… потому, наверное, и не выпускают. Тогда Вадику стало очень жалко Володьку. К тому же он знал, что Ленин – лучший друг всех детей, даже каких-то брюшат; настоящий, в общем, заводила и душа компании.

А потом Вадик немного подрос и перестал жалеть Ленина. Понял, что этот шалопай действительно перестарался, и другого выхода у взрослых просто не нашлось: с человеком, который до старости остается гиперактивным ребенком-разрушителем, поступают именно так: закатывают в стеклянный гроб и выставляют напоказ, другим взрослым детям в назидание. Конечно, Вадик знал, что Ленина закатали совсем по другой причине, но для новых реалий эта причина уже не имела никакого значения – памятник превратился в назидание. Мы живем в мире, который стоит гораздо дороже пророненной слезинки взрослого ребенка. Но этого ребенка уже не жалко.

Когда Вадик еще немного подрос, он смог оценить утонченную справедливость поговорки «Пусть мертвые хоронят своих мертвецов». Ах, если бы КПРФ со своим электоратом, да что они - вся страна, заставшая Совок, пролоббировали почетное погребение мумии в Симбирске… вот тогда настало бы общерусское буржуазное счастье без погромов и прочих традиционных потех, включая современный феодализм по имени «демократия по-русски». В это невероятное «если» верилось куда сильнее, чем в дальнозоркость, интеллект, бескорыстие политиков постсоветского пространства и общую адекватность своего и братских народов.

Как бы то ни было, параллели между Лениным и фараонами выглядели очевидными. Евреи, которые картавят до сих пор, – выходцы из Египта, а священная птица дневнеегипетского бога Ра – гусь. Следовательно, нельзя исключать того, что все древние египтяне картавили, как нельзя исключать и того, что своим высоким статусом гусь обязан Ра. Гусь говорит «га», и картавый египтянин вместо «Ра» говорит «га», будто имитируя пернатое создание. Как известно, Ленин тоже грассировал, тоже начал строить грандиозное чудо света – коммунизм, и тоже, как египетский фараон, был мумифицирован и положен в ступенчатый мавзолей, формой напоминающий обтесанную пирамиду со спиленной верхушкой. Опять же, на государственном гербе Союза Советских Социалистических Республик изображено восходящее солнце. Делайте выводы, господа! Вадик засмеялся собственной выдумке.

Но этот смех быстро обернулся рыданиями. Если проклятие Ленина воздействует на всех сразу, то ты можешь прожить всю свою жизнь, проклятия даже не заметив. Проклятие же фараона воздействует на тебя персонально, и тут уже становится не до смеха – ты вываливаешься из близкого тебе социума, своей среды обитания. О какой жалости к фараонам может в таком случае идти речь? Это они-то беспомощны как дети? Это ты беспомощен как ребенок, находясь в их злой и чуждой тебе власти. Их еще меньше жаль, чем Ленина… Единственный плюс: «прозрение» в данном случае наступает куда быстрее.

Вадик закручинился. Его догадки подтверждались. Чем, как не проклятием, объяснить странное поведение русских туристов, с большинством которых он давно перезнакомился – в столовой, на пляже, за биллиардным столом? Он воспринимал их если не как хороших товарищей, то, во всяком случае, как земляков, и потому наивно, но искренне верил во взаимовыручку. Теперь же он чувствовал себя своим среди чужих, чужим среди своих.

Но он не хотел соглашаться с тем, что для избавления от проклятия надо срочно похоронить Рамзеса, потому что, несмотря на вопиющую простоту задачи, решить ее было попросту нереально.

Пальцы сами потянулись к фотоаппарату. Ну хотя бы снимки фресок стереть вслед за гробницей, авось поможет! В это время автобус вильнул и остановился на обочине, под яркосветом галлюциногенного фонаре. Тут был перевалочный пункт, – до Сафаги оставалась сотня километров. Маленькая кафешка, где продаются чипсы «Принглз» по сорок фунтов коробка, конфеты, лимонад. Не ведающие сна арабы стоят у железных чанов с кипятком и кричат в сторону сонных туристов: «Буратин! Чай, кофе!» Конечно, на самом деле, они кричали «Cola! Tea!», но русские туристы, оценив смысловое содержание фразы, помноженное на особенности местного произношения, покатывались с хохоту, расставаясь со своими пятифунтовыми купюрами, такими ходовыми, грязными и засаленными, что их хотелось брать только в резиновых перчатках.

Вадик обменял пятифунтовую бумажку на стаканчик чаю и, помешивая в стаканчике ложкой, подошел к своим ровесникам – туристке Юле и туристической паре, Лехе и Тане, которые взяли кофе. Легкий дымок подымался от всех четырех стаканчиков. Клубы пара вырывались из радиаторов многочисленных автобусов, сбившихся в кучу возле маленького придорожного кафе. Пар шел из глоток туристов. Это был белый теплый пар, в котором смешивался запах зубов и египетской походной пищи, адаптированной для белого человека. И только изо рта Вадика исходил жидковатый синенький дымок. Или, может, это ему только казалось – из-за голубого света фонаря, торчащего прямо над его макушкой.

Леха и Маша что-то там вспомнили свое и отвернулись, зашушукались. Леха положил губы Маше на шею, начал всасывать кожу.

В палисаднике ворочалась замерзшая толпа туристов, русскоязычных, англоязычных и немецкоязычных.

Отогревшись парой глотков чая, Юля сообщила Вадику:

– Эта «Троя» по сравнению с «Властелином колец» кажется абсолютно неправдоподобной.

– Я не смотрел «Трою», потому что меня с вами не было, – ответил Вадик.

– Как это не было? Как это не было?!

– Потому что я отстал от автобуса и догнал вас только возле института папируса. На другом автобусе ехал, – объяснил Вадик своим привычно тихим, рассказщицким голосом.

– Как это мы уехали без тебя?

– Я задержался в лавке, чтоб купить арафаток, и специально еще уточнял у тебя время – было 17.00. Прихожу через пять минут, а автобуса нет.

– Что?.. – Юля повернулась к Лехе и Маше. – Представляете, Вадик отстал от автобуса! Мы уехали без него!

Теперь все трое смотрели на Вадика широко раскрытыми глазами.

– Мне кажется, что это действует проклятие фараона, – сказал Вадик. – Когда все ушли из первой гробницы, я там задержался. Скорефанился с охранником – дал ему послушать плеер, а он мне разрешил пофоткать. Я сфотографировал саркофаг. И фрески!

– Очень умно! – заметила Юля.

– Потом мы заходили в другие гробницы, и уже тогда я начал чувствовать, что что-то здесь не так. На пути к автобусу я уточнил у Юли время и задержался в одной из лавок… В общем, автобус ушел на десять минут раньше, чем должен был уйти.

– Странно, – сказал Леха. – Странно, что тебя никто не хватился. И странно, что гид не заметил, что тебя нет. Он же ходил, всех считал.

– Ну вот… я не договорил… мне удалось сесть в другой автобус. Еду… И тут мне пришла в голову спонтанная идея стереть фотку с саркофагом... Стер – и буквально через пять минут пересел в наш автобус.

Взгляды Юли и Маши весили килограмм удивления и четыре дольки испуга.

– Еще эта фотка, которую я стер, была покрыта какими-то белыми пятнами, типа хлопьев, – понизив голос, вкрадчиво продолжил Вадик, – которых на самом деле в гробнице не было. Во всяком случае, их не было видно глазу.

Ребята озадаченно молчали.

– Ерунда это твое проклятие, – сходу решил Леха и отчеканил. – Арабские сказки, «Тыща и одна ночь».

– Ничего себе ерунда! – скромно возмутился Вадик.

– Непохоже на простое совпадение, – поддержала его Юля. – Ты бы, Вадик, в церковь сходил что ли. Когда в Питер вернешься.

– Схожу.

– Если вернешься, – пошутил Леха.

– Ага. Очень смешно. – Вадик, а ты крещеный? – спросила Юля.

– Крещеный.

– И в церковь ходишь?

– Хожу. Примерно раз в месяц. У меня там батюшка знакомый, бывший мой одногруппник. После диплома он пошел в аспирантуру, а заодно поступил в семинарию. Недавно получил сан… Вот я теперь представляю (Вадик закатил глаза, изображая, как он себе «представляет»): прихожу я к нему на исповедь и начинаю рассказывать про свои египетские похождения. А рассказ такой захватывающий-захватывающий. Сзади меня – толпа народу, все своей очереди исповедоваться ждут. А мой одногруппник, его тоже Лехой, кстати, зовут, уже целый час меня слушает и вопросы всякие задает: «Ну?.. А потом?.. Ничего себе!.. А ты чего?.. А он?.. Ого!..»

Все засмеялись.

– Но на самом деле, тут ничего смешного нет. Проклятие фараона реально работает… и я действительно схожу в церковь. Если вернусь… – Вадик вздохнул, зябко поежился.

– Да говорю тебе, ерунда! – возразил Леха. – И сейчас объясню, почему. Во-первых, понятно, что никакого проклятия нет и быть не может. Всё это «поповские выдумки, чтоб обманывать народ». Сказки дядюшки Ау.

– Кому это понятно, что проклятия нет? Мне это, например, непонятно, – сказал Вадик.

– Нет его, и точка. Но оно работает, и тут уже прав ты. И его работа не идет человеку на пользу. То есть, грубо говоря, проклятие – это плохо, хоть его и не существует. Как и любая сказка, твое проклятие несет один вред. Потому что человек, с детства воспитанный на сказках, когда вырастает, перестает в сказки верить, но уже не может без них жить. Понимаешь? Понимаете? Теперь зададимся вопросом: что такое сказка? Это примитивная история с моралью. Сказочники обязательно наделяют своего лирического персонажа какой-нибудь прекрасной чертой натуры, а потом дают за эту прекрасную черту приз в денежном или властном эквиваленте. Например, главный герой – душевный свинопас. Он видит голодную старуху в струпьях, проникается к ней жалостью, и, единственный среди толпы, угощает ее куском хлеба, который у него, ко всему прочему, последний. А потом старуха оказывается заколдованной принцессой, выходит за свинопаса замуж, и король, ее папа, отстегивает молодоженам полцарства. Начитавшись в детстве этих вредных сказок, люди навсегда убеждаются, что награда – справедлива, что доброта всегда поощряется. Но когда они видят на улице старуху в струпьях, они точно так же хорошо понимают, что это всего лишь старуха в струпьях, а никакая не заколдованная принцесса. Ну то есть тебе ничего не обломится. Ну и, спрашивается, нахрен ей тогда помогать? Сказки порождают в людях меркантильность, практицизм. К тому же человек не хочет разочаровываться, лишний раз доказывая себе добрыми поступками, что чудес не бывает, – а это тоже является одной из форм практицизма. У сказок есть коварная, изначально предательская черта. Открывая сборник сказок, юный читатель узнаёт, что человеку воздается за «добро по неведению», и именно это знание навсегда превращает его в человека «ведающего». Поэтому, повторяю, от сказок один вред.

– А причем тут мое конкретное проклятие? – вхмахнул Вадик руками.

– Ну, потому что его не существует, как и других чудес.

– А где моя принцесса Хатшепсут? Где моя половина Египта? Я настаиваю!

– Тебе не повезло, недобрый сказочник тебе попался, – сказала Маша. – Он тебе ничего не дает, никаких наград. Он только изымает.

– Да, – подтвердил Леха. – Твоя сказка с плохим концом. Такие тоже бывают. У братьев Гримм, например. А если говорить серьезно, ты пытаешься переложить ответственность с людей на фантастические события. Тебе просто приятнее думать, что причиной твоего отставания от автобуса являются происки темных сил, а не человеческая черствость. Поэтому я предлагаю всем вот что сделать… попросить у Вадика прощения, а впредь стараться быть более наблюдательными и побольше обращать внимания друг на друга. И нахрен сказки. Произошла минутная заминка.

– Прости нас, Вадик, – тихо сказала Юля.

– Прости нас, Вадик, – тихо сказала Маша.

– Да ладно, чего вы… – засмущался Вадик.

– А вообще, Вадик, это у Лехи защитный рефлекс сработал, – сказала Юля. Она заканчивала психологический факультет и знала, о чем говорит. – Ему стало не по себе, когда ты рассказал о проклятии, поэтому он попытался найти разумное объяснение. Попутно смешав с дерьмом сказки. Насчет же того, что недопустимо терять своих людей посреди Египта, Леха абсолютно прав.

– Да, – кивнул Вадик. – Теперь мне осталось принять решение…

– Я не испугался, но внятное, исчерпывающее объяснение дать попытался, – сказал Леха. – Какое решение, Вадик?

– Это очень важное для меня решение: считать проклятие проклятием или не считать.

– Ну, думай, – сказал Леха. – Маш, тебе холодно? Может, вернемся в автобус? Ты кофе допила?

– Допила, – Маша бросила пустой стаканчик в железную бочку с мусором. Ее примеру последовали остальные. Вадик бросил случайный взгляд в сторону и вспомнил, что еще утром хотел сделать одну вещь, но не успел.

– Я пойду сфотографирую кэмела, – быстро сказал он. – Вы только посмотрите, чтобы автобус снова без меня не уехал.

– Посмотрим, не волнуйся. Мы теперь будем приглядывать за тобой, – пообещала Юля.

Ребята отправились к автобусу, а Вадик – к утлому суденышку пустыни, маленькому верблюжонку, неподвижно стоящему перед туристами с детьми. Арапчонок в джинсовом костюмчике держал животное под уздцы. Этот арапчонок стоял тут утром, когда караван автобусов ехал в Луксор, и, наверное, простоит тут до глубокой старости, разменяв не одно поколение верблюжат и туристов.

После разговора Вадику немного полегчало на душе, и он отважился поиграть с проклятием, проверить его на подлинность, снова рискнув автобусом.

Когда, нафоткавшись с верблюдом, убрались туристы и их дети, а унылый мальчонка со своим четверногим флегматичным другом остались одни, Вадик встал в паре метров от них, поднес к глазам фотоаппарат и включил его. Экран прочухался. Вадик начал наводить резкость, взяв за точку отсчета серую верблюжью морду.

Глаза животного – две большие капли черной патоки - уставились в объектив. Затем в них появилось какое-то осмысленное выражение, словно они что-то увидели. И вдруг выгнутые назад коленки верблюда задрожали, его тонкие уродливые ноги пришли в движение… Верблюд попятился.

Арапчонок вышел из прострации.

– Эй! Эй! Бакшиш! – закричал он.

– Да я просто хочу сфоткать твоего верблюда. Надоели уже со своими бакшишами! – озлобился Вадик.

– Тогда не фотографируй! – пищал мальчик, наступая на Вадика и пытаясь закрыть ладонью объектив.

– Ну и иди к черту, – Вадик опустил фотоаппарат, развернулся и зашагал к невидимому отсюда автобусу.

– Шайтан! – неслось ему вслед.

Юля стояла у автобуса, докуривала сигарету. – Чего ты так долго?

– Я долго? – изумился Вадик.

– Тебя пятнадцать минут не было. Я уже вторую сигарету докуриваю. Только тебя и ждем. Снова автобус чуть без тебя не уехал.

– Да конечно! – опасливо ставя ногу на подножку кабины, не поверил Вадик. – Я всего-то на три минуты отлучился. И то сфотографировать не удалось.

– Дуй в автобус.

– Представляешь, какой наглый мальчик… – жаловался Вадик, шагая по проходу. – Говорит, давай денег, иначе не фотографируй! За камеру еще хвататься начал…

– Слушай, покажи фрески, – придержал Вадика за локоть Леха, сидевший с Машей в предпоследнем ряду, за Юлей.

Автобус тронулся.

Вадик присел на пустующее кресло в соседнем партере, включил фотоаппарат. Снимки из гробницы были последними. Вглядевшись в один из них, Вадик заметил, что в нижнем правом углу снимка появились белые хлопья, такие же, как на стертом снимке. Этих пятен раньше не было. Рука Вадика дрогнула, когда он протягивал фотоаппарат Лехе. Леха и девочки склонились над экраном.

– Красота, – сказал Леха. – Которая убивает…

– И, посмотрите, – сказал Вадик. – Там в углу белые полупрозрачные хлопья, о которых я говорил. Но их точно не было на этом снимке, это я хорошо помню. Они…

– Они переползли на этот снимок с того снимка, – пояснил Леха. – Потом они переползут на все остальные фотки, потом на твои руки, потом на тебя. Потом ты сам превратишься в белые хлопья.

– Не нравится мне это. Может, эту фотку тоже надо стереть? – предложил Вадик. – Или вообще стереть всё… Выкинуть флешку, разбить фотоаппарат, отрубить себе руки, выпить яду и убить себя об стену?

– Да, придется. Больше тебе ничего не поможет, – серьезно сказала Юля.

Но не выдержала паузу – рассмеялась.

Вадик забрал фотоаппарат и пошел на свое место. Там он сел, вытянув усталые ноги в проход между рядами – с этой целью он и столбил поутру автобусную камчатку, чтобы можно было вытянуть ноги, или, если захочется, даже поспать, свернувшись клубком на трех сиденьях, не разделенных подлокотниками. Это рассудительное стремление к комфорту очень быстро выкинуло его персону на задворки, сделав самым незаметным туристом, и тем самым превратилось в незаметное безрассудство. Весь день Вадик был последним: последним из автобуса выходил и последним в автобус садился. А когда по враждебным незнакомым джунглям пробирается отряд, партизаны «снимают» того, кто идет последним. Чтобы отряд не заметил потери. И проклятие – эта странная, во всех смыслах слова темная программа, написанная непонятными знаками, – без труда вычислило его, ставшего последним добровольно, то есть сделавшего себя уязвимым. Проклятие нашло крайнего.

Леха повернулся к Вадику и хотел что-то сказать, но увидел его лицо и задал вопрос:

– Чего ты надулся как мышь на крупу?

– Спать хочу, – соврал Вадик.

Леха опять что-то захотел сказать, но передумал и сказал совсем другое:

– Спи спокойно, дорогой товарищ. Мы наблюдаем за тобой, стережем твой сон.

Он отвернулся, а Вадик признался себе, что все-таки обижен на ребят за такое несерьезное отношение к его проклятию. Конечно, все эти бесконечные шутки-прибаутки с их стороны изрядно взбодрили его, – теперь хоть головы туристов перестали напоминать коконы из фильма «Чужой». Это обычные головы, и женские головки сонно склоняются на плечи мужчин. Но дальше-то что? Проклятие продолжает действовать, а они продолжают шутить. Всю жизнь шутили и снова шутят, и будут шутить до самой смерти. Слишком несерьезное отношение к жизни, как будто порочный принцип «наша жизнь – игра» впитался с молоком матери. Это раздражает. Потому что жизнь не игра, это… проклятие. Проклятье, черт подери, опять это Проклятие! Оно просто невыносимо, оно повсюду, лезет в каждую мысль, надоело! От него надо избавиться как можно скорее, ибо времени потеряно непозволительно много, минута промедления – и будет слишком поздно.

«Прежде всего, – скомандовал себе Вадик, – следует зарубить на носу, что инцидент с Проклятием решается строго в индивидуальном порядке. Просить о помощи непосвященных людей – бесполезно. Проклятие – сугубо личный, внутренний конфликт, оно не распространяется на остальных. Чтобы победить Проклятие, надо быть титаном, цельной личностью, последовательной в своих мыслях и поступках».

В первую очередь Вадик решил избавиться от фоток с фресками. Пока что Проклятие живет в фотоаппарате… вот и верблюд… верблюд! – он шарахнулся, когда Вадик включил фотоаппарат. Фотоаппарат –принадлежность Вадика, а фотоаппарату принадлежит пока что единственное зримое и неоднозначное воплощение Проклятия – странные белые хлопья. Впрочем, «реальная» часть проклятия пока никак не воздействует на реальность – разве что верблюдов пугает. В отличие от «нереальной» части проклятия, которая как раз формирует обстоятельства, руководит действительностью. Выглядит это так, как если бы частичная визуализация лишила Проклятие сил, и превратила его «реальную» часть в декоративный придаток, который разместился в фотоаппарате Вадика. Поскольку Вадик может полностью контролировать аппарат, то его посредством он может немного контролировать проклятие. С этим пунктом надо разобраться немедленно: ликвидировать «реальную» часть проклятия, пока она младенчески беззащитна! Так, эту фреску стер… вот снимок с хлопьями. Кажется, хлопьев стало больше!.. но, возможно, просто кажется… перекрестись, Вадик, перекрестись… всё, эту стер тоже.

Автобус, доселе мерно рассекавший ночное пространство, резко и звучно скрипнул тормозами.

Подъехали к контрольному полицейскому пункту посреди пустыни, и лента шоссе здесь была усеяна маленькими металлическими куполами – хочешь не хочешь, а скорость сбросить придется.

Вадик не обратил на улыбающихся в окна полицейских никакого внимания. Сосредоточенный, решительный, он состраивал планы, упорядочивал хаос; осмысленной деятельностью пытался рассеять мрак неопределенности, сгустившейся вокруг него; засучив рукава, взялся за расселение тьмы по этажам света.

Он дал себе зарок: «Никаких заигрываний с Проклятием, никаких шуток, иронии, аншлагового юмора. Это не забавно! Иначе вся моя жизнь превратится в забаву, только забавляться с ней уже буду не Я. И никаких больше проверок насчет работает оно или не работает. Оно работает».

Строгий взгляд Вадика упал на коробку. Внутри нее лежала пирамидка. «Наблюдать и анализировать», – приказал себе Вадик. – «Я уже вычислил, что пирамидка является частью проклятия. И наверняка она не одна. Такие предметы окружают меня. С каждым часом их будет все больше и больше… приходящих, казалось бы, из ниоткуда. Но я-то знаю, откуда они приходят… Нет, – вспомнил он, – арафатки тут не при чем. Я их сам захотел купить, а пирамидку мне подсунули».

Вадик откинулся на спинку кресла и неподвижно, будто в засаде, просидел до самой Хургады. Обретаясь в замкнутом пространстве автобуса, он мыслью стремился на Родину, напористо скучал по русской земле. Вспоминал родные поговорки и пословицы. Когда ехали по ущелью, а кругом высились серые скалы и была непроглядная темень, на ум пришла пословица: «Велика святорусская земля, а везде солнышко». Не какой-то там Атон, Амон Ра, а солнышко! Только русский человек может с таким чувством, ласково- преуменьшительно – то есть умилительно, отзываться о природных явлениях, не наделяя их злой и карающей волей. И русская природа платит добром: питает человека не только теплом, но и силой. А проклятие эту силу подтачивает.

Иногда Вадик жалел, что человечество до сих пор не смогло изобрести универсального силомера, который мерял бы не только физическую силу, но и силу духа. Пожалел и на этот раз: ему показалось, что проклятие высасывает из него все силы, какие только можно. Он уступал по всем фронтам, но не знал точно, где потери наиболее велики. «Если принять Проклятие за некую точку в трехмерной системе координат, – рассуждал Вадик, отвлекшись от русских пословиц, – то осями системы являются мой ум, моя душа, мое восприятие действительности. Судя по всему, Проклятие пока что в основном обрабатывает мое восприятие действительности.

Как можно с этим бороться? Если представить Проклятие как некую программу, то противостоять ему можно лишь программой, написанной на том же языке – религиозно- культовом, мифологическим, прошедшим проверку временем. То есть, строгим постом. И молитвами, которых я не знаю, но смогу узнать у Юли. Если станет совсем тяжело, а степень тяжести определяю я и только я, не оглядываясь на мнение посторонних, то даже в Хургаде можно найти православный храм. Но, надеюсь, искать не придется, – сегодня последний день нашего пребывания в Египте, завтра мы улетаем в Петербург».

Показалась Хургада. Справа краснело Красное море. На другой его стороне был виден Синайский полуостров, залитый электрическими огнями. Автобус долго ехал по окраинам города, находящегося в состоянии вечной стройки. Уродливые домишки перемежались с внушительными фундаментами будущих отелей. На окраине было совершенно пустынно, но по мере приближения к центру города – саккале, начали появляться люди. Все они куда-то спешили, то ли помолиться на ночь – завтра был первый день Курбан Байрама, то ли поскорей лечь спать, чтобы наутро с новыми силами взяться за окучиванье туристов.

В центре города сотни туристов заполоняли сияющий огнями «прошпект». Тут было бесконечное множество частных лавок с внимательными хозяевами, которые набрасывались, как коршуны, на каждого прохожего, даже если тот не смотрел в сторону их «превосходных» кальянов. Высились кругом супермаркеты и торговые дома, некоторые из которых принадлежали русским. Выделялись своими размерами рекламные щиты вездесущей «Кока-Колы» и «Нокиа», самой популярной в Египте мобильной марки.

Проехали мимо порта, охраняемого полицейскими: отсюда несколько дней назад отчалил катер, на котором Вадик, и Юля, и Леха с Машей, и Мохов, и другие туристы ушли смотреть коралловые рифы, а Вадик накануне напился абсента и поймал зеленую фею, которая за время небольшого морского круиза совершенно измучила его.

Зашевелились в автобусе люди, увидев знакомые места и предвкушая отдых. Глядя на соплеменников, равнодушных к его терзаниям, Вадик пришел к главному выводу: «Я не должен позволять другим людям сбивать себя с толку. Для них проклятия не существует, и они будут убеждать меня в том, что его не существует вообще. Возможно, это будут говорить не люди. Возможно, устами людей будет говорить Проклятие, пытаясь ввести меня в заблуждение, ослабить мое внимание, породить во мне неверие, чтобы я сдался без единого выстрела. А поражение недопустимо».

Отель находился в северной части Хургады, напротив огромного пустыря. Справа от отеля имелся другой пустырь, поменьше; за ним был разбит городской пляж и стояло жутковатого вида «колесо оборзения», разукрашенное ярмарочными лентами и красными фонарями.

Автобус остановился у дверей отеля. Вялыми хлопками поблагодарив экскурсовода, туристы повысыпали из автобуса. Те из них, кто не успел за время поездки избавиться от пустых коробок из-под завтрака, бросали картонки на переполненную урну, стоящую у лестницы. Вадик, отдав себе решительный приказ «не тормозить», оказался на этот раз в авангарде. Не глядя по сторонам, он небрежно швырнул свою коробку поверх мусора, и, конечно, пирамидка перевесила пустой край коробки. Белая картонка предательски поползла вниз, чтобы, наконец, упасть на пол у всех на глазах, непристойно распахнувшись и разве что не засучив ногами. Пирамидка вылетела из коробки и покатилась по асфальту.

Рыжий долговязый турист Виктор, шедший за Вадиком, указал на пирамидку своим сильным крючкоподобным пальцем:

– Цацку уронил.

Вадик, не оборачиваюсь, кивнул:

– Спасибо.

Он нагнулся, с ненавистью подхватил пирамидку и пошел в отель, мрачно размышляя над тем, что теперь уже без разницы каким быть – первым или последним. Поезд все равно ушел. Грустный полицейский с окладом в 350 фунтов в месяц грустно поприветствовал его на входе. Вадик грустно ответил ему пиликаньем ворот металлоискателя.

Закинув в номере вещи на стол, а злосчастную пирамидку в мусорную корзину, Вадик вдруг понял, что от перипетий утомительного дня у него разыгрался нечеловеческий аппетит.

Как выяснилось, не у него одного. И это было по-своему обидно! Как будто они, вальяжные, вольготные туристы тоже получили в дар проклятие и тоже страдали! Но у каждого казуса есть и другая, приятная сторона. Отель пошел навстречу голодному большинству: хотя ужин заканчивался в девять часов, а сейчас было около одиннадцати, специально для путешественников ресторан еще работал. К шведскому столу сразу выстроилась очередь. Пропустив вперед стариков, женщин и детей, Вадик очутился последним. То, что он снова стал последним, на сей раз не показалось ему страшным преступлением против своих принципов, ведь тут он проявил осмысленную душевную щедрость. Он неторопливо прошел мимо блюд с разнообразными салатами и положил в тарелку свежих помидоров, огурцов и жаренную целиком рыбу барабульку.

Леха с Машей и Юля уже сидели за столом. Одно место они придержали для Вадика. Девчонки призывно замахали руками, а Леха приветственно поднял бутылку местного пива «Луксор» с изображением трех глиняных священных баранов на этикетке. Вадик подошел, поставил тарелку, пожелал приятного аппетита. Он приподнял скатерть и, чтобы отодвинуть стул из-под стола, оперся на него рукой. Ладонь пронзила острая боль.

– Ай-й-й! – вскрикнул Вадик.

От неожиданности Маша уронила вилку. Она загремела по тарелке. Вадик поднес ладонь к глазам. Из ладони торчала зубочистка, и край ее кончика высовывался с тыльной стороны ладони. По зубочистке, похожей на миниатюрное веретено, вилась тоненькая струйка крови.

В мгновение ока все столпились вокруг Вадика, прибежали менеджеры ресторана и даже повара. Нерасторопный и ни слова не понимающий по-русски менеджер-новичок на этот раз сообразил быстро: поднес салфетку и держал ее под капающей кровью. Морщась не столько от боли, сколько от отвращения, Вадик вытащил зубочистку из руки и бросил в салфетку.

– Кто воткнул ее в сиденье?! – скрипя зубами, риторически вопросил Вадик. Немолодая сурового вида туристка сразу нашлась:

– Проклятые дети со своими шалостями!

Туристы с ужасом смотрели на кровоточащую руку Вадика. Их лица были бледны, как чужие воспоминания.

– Где медпункт?! – прикрикнула Юля на администратора.

– Где тут медпункт? Где медпункт? – словно прорвало всех остальных. Перепуганный администратор повел Вадика в медпункт, за ним потянулись Юля, Леха, Маша.

– Вот и пролилась русская кровь на земле египетской, – подбодрил их Вадик.

– Теперь ты с ней породнился, – в тон ответил Леха.

Врач продезинфицировал рану, остановил кровь раствором перекиси водорода и с обоих сторон посыпал дырку, пузырящуюся розовым, толченым стрептоцидом. Все это время Вадик клял себя за невнимательность. «Что ж за человек я такой! Сам себе наказал быть предельно сосредоточенным, и сам же своих указов не исполняю! – ругал он себя. – Веду себя как автомат, даже мыслю автоматически. Как будто внутри меня живет другой человек и управляет мной».

– Not bones, only flesh, – с жутким акцентом сказал врач.

– Тебе повезло, потому что зубочистка прошла через мякоть, не задев костей, – пояснил Леха, хотя Вадик сам прекрасно все понимал и, более того, чувствовал своей плотью.

Когда врач приладил с обеих сторон кисти по пластырю и вытащил из аптечки упаковку с бинтами, Вадик вдруг запротивился.

– Не надо меня бинтовать!

Врач притормозил, но все же пусть растерянными, медленными действиями, но продолжал разрывать упаковку.

– Чего ты? Пускай забинтует! А то схватишь еще какую-нибудь заразу, – убеждали Вадика ребята.

– Да повязка эта стеснять меня будет, – спорил Вадик, не желая признаваться в потаенном своем страхе: ему не хотелось приобретать пусть малое, но все же сходство с мумией.

Врач строго что-то рявкнул по-арабски и схватил Вадика за запястье. Вадик не счел уместным сопротивляться физически, лишь злобно смотрел, как врач стягивает бинтами его ладонь.

Ребята вышли из пункта. Вадик держал пораненную руку перед собой – будто приготовился к рукопожатию.

– Теперь тебе надо что-нибудь выпить, чтобы снять стресс, – сказал Леха.

– У меня в номере есть виски и есть джин, – ответил Вадик. – Но я лучше лягу спать. Мне и есть-то уже расхотелось.

– Ну, смотри. Если не сможешь уснуть, звони нам. И Вадик действительно позвонил. Сначала в номер Юли, а когда там никто не ответил – в номер Лехи и Маши. Но еще раньше он вошел в свою комнатушку, сунул пластмассовую бирку от ключа в специальную прорезь – зажегся свет. Это было слишком удачное для египтян изобретение – скорей его выдумали украинцы: когда турист выходит из номера, ему приходится вынимать бирку из прорези – и свет тут же гаснет. Жечь электричество из вредности или забывчивости никому не удается. На кровати сидел бледный гусь, сделанный из свежего полотенца парнем-уборщиком. Налив в стакан чистой воды из трехлитровой баклажки, Вадик пошел в ванную чистить зубы. Пользоваться водой из-под крана было нельзя: холодная вода имела коричневой оттенок и запах зубоврачебного кабинета, а горячая попросту не текла. Потом он включил кондиционер, выключил свет и забрался под одеяло. Пол сотрясался от чудовищных басов: в зале внизу, прямо под комнатой Вадика, началась очередная дискотека.

Вадик лежал неподвижно полчаса, уложив пораненную руку на одеяло, а здоровую руку сунув под голову. Как и тогда, в автобусе, сон не шел. Только на этот раз в голове была какая-то подозрительная пустота. Но Вадик отлично понимал, что скоро на поле разума будут брошены семена мысли, и лучше если функции садовода он возьмет на себя, иначе за качество и сорт всходов никто, кроме… кроме Проклятия, поручиться не сможет. А если Проклятие специально поджидает его во сне? Может, именно поэтому разум противится забвению?

Нет, не время еще отправляться в царство сна, еще не время. Надо укрепить рубежи, подстраховаться. Вадик потянулся к телефону и набрал номер комнаты Юли. Поскольку там никто не отвечал, Вадик позвонил Лехе.

– Але, – сказал Леха.

– Юля у вас?

– Так точно. И Мохов у нас. И Вован. Ты тоже приходи. Мы пьем разные напитки и обсуждаем социальную значимость стразиков в современном мире гламура.

– Я подумаю, – тактично ответил Вадик.

Леха передал трубку Юле. Из комнаты фонил хохот. По голосу Лехи Вадик предположил, что они уже порядком накатили, а по голосу Юли удостоверился в этом окончательно. Но девочкам много и не надо, чтоб почувствовать себя легко.

– Прости, что отвлекаю, – начал Вадик издалека, – но звоню я по деликатному вопросу… Хотелось бы уточнить, можешь ли ты мне сейчас помочь.

– Конечно, Вадик, я тебе пособлю чем сумею, – с живым вниманием ответила Юля. – Что опять за херня с тобой приключилась?

– Мне показалось, что ты должна знать наизусть несколько православных молитв, и…

– Понимаешь ли, Вадик! Дело в том, что я католичка, и молитвы читаю на польском языке. Но на самом деле, это неважно: молитвы что в католичестве, что в православии совершенно одинаковы.

– Не могла бы ты тогда прочитать мне на польском языке одну, самую важную молитву, если они как-то делятся по степени важности… Мне надо…

Было заметно, что Юля посерьёзнела, даже прикрыла ладонью трубку. Почти что шепотом она сказала:

– Ты не сможешь выучить наизусть молитву на польском языке, поэтому я попробую вспомнить «Отче наш» на русском.

– Это было бы прекрасно.

Юля громко сказала «в зал»:

– Нет, мне пока не наливайте, я пропущу, – и вернулась к телефонному разговору: – Запоминай... Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, приидиет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должникам нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго. Повтори.

Вадик не без ошибок, с юлиными поправками, повторил.

– Повтори еще раз, – потребовала Юля.

На этот раз Вадик повторил с идеальной точностью. У него всегда была хорошая память, тем более, он ее хорошо натренировал в кружке актерского мастерства.

– Молодец, – сказала Юля.

Поблагодарив, Вадик повесил трубку. Под задорные ритмы дискотеки и выкрики диджея он вдумчиво, оттачивая каждое слово, прочитал про себя три раза молитву. Прочитав ее в третий раз, он почувствовал облегчение и безмятежность, его самочувствие значительно улучшилось. Теперь нечего бояться. Его голова стала легкой, и он убрал руку из-под нее.

Очень скоро Вадик уснул. Уснул если не сном праведника, то, по-крайней мере, сном человека, который расплатился с долгами.

А посреди ночи он проснулся.

Веселый шум внизу давно утих, пол не вибрировал. Немота охватила отель. Курортники напились, наплясались и уснули мертвецким сном – для многих из них, как и для Вадика, вечер был последним в Египте. Завтра днем – трансфер в аэропорт и самолет в Петербург.

Вадик пошевелил больной рукой. Забинтованная ладонь неприятно зудела. Зуд был несильный, не слишком болезненный, но противно монотонный. Так же тихо, монотонно нашептывал прохладу кондиционер, – это был единственный шум, различимый ухом. Кондиционер был сейчас совершенно бесполезен: зимней ночью не жарко даже в Египте, на побережье очень теплого моря.

Кособокая балконная дверь была отодвинута, и темно-зеленые тяжелые шторы еле заметно колыхались под ветерком, налетающим с моря. Они завешивали и балконную дверь, и балконное квадратное окно, отрезали малейшую возможность для лунного света прокрасться в комнату и хоть немного посветить одинокому человеку, проснувшемуся на двуспальной кровати. Поначалу, только вселившись в номер, Вадик недоумевал, почему ему достался номер с такой большой кроватью, и решил тогда, что расточительную ошибку допустили на ресепшне, когда выдавали ключи.

Сейчас его мнение изменилось. «Значит, ошибки не было. Меня специально вселили в этот номер… Но это было сделано до того, как я спустился в гробницу. Получается, Проклятие умеет забираться в прошлое и оттуда влиять на мое будущее», – с холодной рассудительностью подумал Вадик, чувствуя, что ужас берет его, словно малютку, на руки, и вот-вот улыбнется ему своим лютым, невыносимо-чудовищным оскалом.

Его уши привыкли к тишине, она уже не была столь оглушающей. И ему вдруг показалось, что он слышит чье-то слабое неотчетливое дыхание, что кто-то полуживой лежит рядом с ним.

То, что лежало рядом, могло было быть результатом его опасной связи с Проклятием. Если скрестить человека с проклятием, то детище окажется невидимым, бесформенным, наделенным злой волей – как проклятие; и агрессивным, обозначающим свое присутствие – как человек. Вадику детище представилось немым безглазым чудовищем, умеющим парализовать одним своим неподтвержденным присутствием. Во всяком случае, у Вадика не нашлось сил даже на то, чтобы высунуть обмотанную бинтами руку за околицу своего личного пространства и попытаться обналичить затаившееся там чудовище.

Все, что ему оставалось, – медленно умирать от страха, разворачивая в памяти обширную панораму утраченного дня. И последним воспоминанием – как на заказ благим и ярким – оказалось чтение молитвы перед сном.

Вадик и сейчас прочитал «Отче наш», искренне надеясь, что молитва придаст ему сил. Он не ошибся: похолодевшая и будто сгустившаяся в венах кровь ожила, тело налилось теплом, и хотя страх никуда не уходил, его базальтовые кандалы слегка ослабли.

С огромной осторожностью Вадик спустил ноги на пол. Холодная плитка обожгла босые пятки. Он медленно подошел к балкону, стараясь не оборачиваться. Медленно, надеясь, что тайком, протянул руку, взял портьеру за край и попытался ее отодвинуть. Штора оказалась настолько тяжелой, что кольца, на которых она крепилась, не пошевелились, – своим провально-робким, нерешительным движением руки Вадик смог только немного приподнять край портьеры. Но этого оказалось достаточно, чтобы в комнату прорвалась и упала на пол маленькая полоска тусклого света. Из-за контраста комната сделалась еще темнее, стала черной будто могила. Слабо виднелся лишь пепельно-серый, будто каменный, угол кровати. На самой же постели ворочался жирный, неразличимый мрак.

С глубоким отчаянным вздохом Вадик рванул штору изо всех сил: он должен видеть, что происходит в ЕГО комнате! Кольца с резким скрипом подались, и мертвый свет безлунной ночи продавил кромешную тьму. Одеяло с подушкой были еле видимы в новоявленной, свежей, не очень густой темноте; и они сохраняли только один след – след тела Вадика. Рядом с ним никто не лежал.

Показалось.

Вадик вышел на балкон, зябко ежась и дрожа. С высоты второго этажа хорошо был виден дворик с аккуратно подстриженными кустами. Между двумя пальмами стояла «полевая кухня», в которой каждый день жарили мясо. От кухни к центру дворика уходили столы, закрытые навесами от солнца. Почти что прямо под балконом находился шестиугольный бассейн с пресной и очень холодной водой – о ее температурных качествах Вадик знал непонаслышке. Подсвеченный бассейн являлся сейчас единственным источником света, но Вадику хватило одного взгляда в ярко-голубой шестигранник, чтобы почувствовать, как его руки и ноги покрываются обильными мурашками.

Футболка и спортивные штаны совсем не спасали от холода, но Вадику не хотелось возвращаться в пусть теплую, но темную и тесную комнатенку, похожую на гробницу. Он хотел еще немного побыть на балконе, посмотреть на простор. В пятидесяти метрах отсюда плескалось море, качая на волнах катер и двухмачтовую яхту, пришвартованные к деревянной пристани. Вадик знал, что через десять метров шельфа начинается крутой обрыв, край которого облюбовали морские ежи. Каждую ночь ежи покидают свое стойбище и выбираются на берег – пожирать загулявших людей. Так шутили ребята, объясняя запрет администрации на ночные купания.

Едва вселившись в номер, Вадик вытащил на балкон пластиковый белый стол и такой же белый пластиковый стул. Теперь он забрался на стул с ногами и обхватил руками холодные колени, отметив, что правая, забинтованная, рука значительно горячее левой (казалось, что нагрелись даже бинты). На столе стояла пепельница и початая чекушка виски. Глядя на этот натюрморт, Вадик почти пожалел, что бросил курить, но порадовался, что не бросил пить. Отвинтив пробку, он налил немного темной жидкости в пепельницу и выпил, облив подбородок и футболку.

Крепкий напиток напалмом пролился по жилам, выжег панику. Пора возвращаться в замкнутое пространство склепа с порядковым номером «13». Вадик помнил, как он расписывался на ресепшне, получая ключи от номера. Тогда еще он впервые в жизни обратил внимание, что в его росписи заглавная буква «В» расслаивается на две цифры «1» и «3». Кроме того, он вспомнил, что получил паспорт в ОВИРе 13 октября 2003 года, следовательно, срок его действия истекает 13 октября 2013 года. Более того, сегодня, этой ночью, наступило 13 января... В мозгу зарябило от этих совпадений.

«Хватит себя накручивать!» – приказал Вадик. Он решительно соскочил со стула и вошел в комнату. Главное, добраться до выключателя, не дожидаясь пока к темноте привыкнут глаза. Он так торопился, что наткнулся на тумбочку.

Чувствительно ударившись большим пальцем ноги о деревянную ногу тумбочки, Вадик чуть не взвыл от боли, – но сдержался. И на неозвученный крик боли тут же пришел ответ: откуда-то из противоположного угла комнаты раздался очень тихий, но издевательски-подражающий стон.

Он был настолько неожиданным и коротким, что прозвучал как выстрел. Все тело Вадика мгновенно покрылось липким холодным потом. Он дернулся и ударился локтем о большое зеркало, висящее над столом. В зеркале отражался мрак, и Вадик отражался в нем как мрак. Резкими, нервными движениями он нащупал торшер, со второй попытки дернул за нитку с пимпой, и неясный, неуставной свет скудно насытил комнату.

В том углу, откуда послышался стон, лежали тени, ничего кроме теней.

Широко раскрытыми, слезящимися от чрезмерных усилий глазами Вадик обвел комнату. Ничего подозрительного он не смог заметить, но его душу по-прежнему терзал ужас, он чувствовал, что сейчас каждый случайный звук будет для него смерти подобен. Сердце колотилось как сумасшедшее. Уши, казалось, дрожали от напряжения. И они услышали то, что хотели услышать: какой-то тихий то ли шелест, то ли шорох в ванной комнате, как будто кто-то отодвигает занавеску душевой кабинки. Через мгновение шорох прекратился.

Вадик уставился в зеркало, словно не веря, что все это происходит с ним, что это вообще он. Но это был он. Это было его бледное, никогда не загорающее круглое лицо, его белые волосы. И эти выпученные, покрасневшие глаза тоже, несомненно, принадлежали ему. От жестокого стресса у него разболелся живот, и с каждым мгновением начинал болеть все сильнее. Вадик положил на него горячую забинтованную руку – как грелку. Случайно он вспомнил, что согласно христианской вере разгул темных сил начинается в два часа ночи, и от этого знания в животе началась жуткая резь. Сейчас его скрючит от ужасной боли! Вадик еле удерживался на ногах. В момент наивысшего, невыносимейшего мучения, он увидел в зеркало сквозь слезы, что его лицо, перекореженное болью, начинает словно приближаться.

Из курносого носа Вадика лез другой нос, и он был черным, кожаным, гораздо более курносым. Хлюпнув носом – или двумя носами? – трясущейся рукой Вадик скользнул по глазам. Теперь они хорошо видели и хорошо было видно их. Через глаза Вадика просвечивали другие глаза, круглые и желтые, с зеленым зрачком. От двойного зрелища волосы на макушке буквально встали дыбом, вернее, двумя одинаковыми острыми дыбами, которые шевелились. Это были уши, высокие, серые и волосатые.

Из головы Вадика высунулась собачья голова на длинной мускулистой шее. Вадик уронил руки по швам и оцепенел, замороженный чудовищной болью в животе и еще более чудовищным страхом. Он видел песий затылок, покрытой серой шерстью с белыми седыми волосами, и чуял крепкий звериный запах. Голова животного медленно клонилась к земле, открывая зеркало и обзор. Вадик увидел деловитые глаза, которые не выражали ни ненависти, ни голода. Из вытянутой пасти, больше похожей на шакалью, чем собачью, свешивался язык. На пол капала слюна. Очень быстро Вадик почувствовал, что в его живот уткнулся круглый нос и жгет через футболку теплым дыханием кожу.

А потом в живот ударили зубы. Разорвали и футболку, и кожу, вгрызлись во внутренности, растерзали кишечник и желудок. Жадно глотали они кровь и кишки, но вместе с органами из тела стала уходить боль. Запрокинув голову, Вадик молча стоял, а зверь молча, сосредоточенно жрал его плоть. Ослепительное откровение снизошло на Вадика: он понял, кому принадлежит эта шакалья голова. Бог потустороннего мира, Анубис, явился за его внутренностями и его болью. Вадик положил руку на голову твари, погрузил пальцы в теплую шерсть, нащупал уши и, сильно стиснув их, рванул вверх. Голова легко поддалась – шакал уже закончил работу, успел выесть все внутренности, мускулы и мышцы. Ноги и таз теперь соединялись с верхней частью лишь позвоночником. От рывка подзвоночник не выдержал и надломился. Вместе с шакальей головой в руке Вадик рухнул на пол. Какое-то мгновение он тупо глядел на пирамидку, светившую из мусорного ведра кремовым светом, а потом его разум и чувства застил беспросветный мрак.

Когда он пришел в себя, то обнаружил, что лежит на холодном полу, и сам он липкий и холодный как пол, – лишь забинтованная рука пульсирует живым теплом.

Все это оказалось сном, кошмарным сном, во время которого он скатился с постели на пол. Вот и нога побаливает от удара о плитки пола, и по-прежнему зудит раненая рука. Здоровой рукой Вадик потрогал живот, и тот был целым, без единой царапинки. С необыкновенной легкостью поднялся Вадик на ноги, будто воспарил. Прозрачный, совсем неафриканский холод заставил его чувствовать себя обновленным.

Вадик вспомнил один из нюансов свежего кошмара и нагнулся, чтобы извлечь из ведра пирамидку. Ведь могло быть и так, что именно чертова пирамидка нагоняла на него морок. С пирамидкой в руке он вышел на балкон. Вдали, над Синайским полуостровом расцветал рассвет. Небо у края земли будто покрылось льдом: было чистым и светлым. Белая хрустальная рябь волн мелко усеивала еще непроснувшееся темно-синее море.

Великим безмолвием было охвачено утро. Сонно стояли пальмы, в их поникших ветвях спал ветер. Десятки солнечных батарей, выставленных на крыши коттеджей, отражали звезды.

Вадик вздохнул полной грудью, и свежий воздух обжег легкие.

«А теперь надо избавиться из пирамидки. Что, если выкинуть ее в бассейн?»

Вадику подумалось, что пирамидка, оказавшись в бассейн, непременно заставит воду бурлить, а потом от нее отпочкуется множество маленьких пирамидок. Он перевел взгляд на бассейн.

Там, прямо посередине шестиугольника, под ровной гладью голубой воды, над белым кафелем пола, спал мертвый голый человек. Это была женщина. Ее длинные волосы разметались по кругу, как спицы велосипедного колеса, и в руке она держала длинную белую ленту, змеей протянувшуюся к краю бассейна.

Вадик метнулся прочь с балкона. Мертвецу уже не помочь, но и стоять без дела преступно. Пролетев через комнату, Вадик выскочил в коридор. По соседству жили толстая Люда и ее муж Гена. Вадик отчаянно стукнул кулаком в дверь. Она была открыта и легко подалась. На двуспальной кровати лежало два неподвижных тела, запеленутых в бинты с ног до головы: одно круглое, как колобок, второе длинное и худое.

Хлопнув дверью, Вадик побежал по коридору, тыкаясь во все двери подряд. Одна из них оказалась открытой. В волнах перегара, на узкой кровати, лежал человек в бинтах.

Оставь надежду всяк сюда входящий! И Вадик оставил надежду; медленным шагом он вывел себя в холл. Гулкая пустота стояла там, разбавленная лакированными низенькими столами в обрамлении мягких диванчиков. У ворот металлоискателя на пластиковом стуле держала хрупкое равновесие мумия охранника с черным беретом на круглой белой голове, а на ресепшне, облокотясь на стол, стояла мумия администратора. Слева, за стеклянной витриной, на черных бархатных подставках блестели низкопробные золотые бирюли – скарабеи, кошечки, головки египетских принцесс; лежали часы «Касио» с застывшими стрелками и погасшими жидкокристаллическими экранами.

За туманом еле виден пустырь. Вадик направился на улицу, чтобы кинуть взгляд на мертвый простор, в который превратился туристический рай. Он спустился по бетонным ступенькам, пересек тротуар и ступил на шоссе. Под ногами заплескалась вода, добираясь до щиколоток. Посередине шоссе высовывалась из воды узкая разделительная полоса – песчаная коса с кирпичными берегами.

Налево шоссе утекало в саккалу, направо – терялось в тумане. Клубы тумана стелились над пустырем, подымались к крыше отеля. А какая волшебная, влажная царила кругом тишина, терпко, сладко пахнущая амброй!

Со стороны невидимой окраины города, послышался мелодичный звон и тихий плеск. Из белой стены тумана показался золотой нос большой лодки. Золотым было и длинное весло, которое держал в руках лодочник – мускулистый высокий человек с лимонной кожей цвета и птичьей головой. Спущенный парус лежал свернутым на носу.

Вадик сжал покрепче в руке пирамидку.

Лодка тихо подошла и встала у разделительной полосы. Человек-птица повернул голову, нацелившись клювом в глаза Вадика, и плавное это движение показалось Вадику смутно знакомым. Показались знакомыми ему и птичьи глаза, глубокие, круглые, черные как деревенские колодцы; их тонкие веки прорастали мелкими зеленоватыми перышками, словно нежным мхом, и чуть заметно дрожали.

Клювом Создание медленно указало на палубу. Поняв, что особой опасности нет, Вадик зашагал к лодке, и вода становилась все глубже, но оставалась такой же прозрачной: видна была каждая крапинка коричневого асфальта, смятые окурки, чернеющие следы протекторов.

Вадик ухватился за протянутое весло, и без малейших усилий создание подняло весло вместе с человеком и перенесло их на палубу – золото здесь было тусклым от времени, а доски, вырезанные из ливанского кедра, потрескавшимися. Когда Вадик отцепился от весла, человек-птица прошел мимо него, и Вадик уловил исходящий от могучего тела запах подувявшего лотоса.

Храня молчание, лодочник встал на носу, опустил весло в воду, превратив таким простым способом нос в корму. Лодка отчалила. Размеренными, сильными гребками лодочник пустил ее в глухой туман; и скоро туман спрятал в себе всё, кроме лодки, ее хозяина и пассажира...

Путешествие в тумане было недолгим. Вскоре воздух зазвенел тонкими льдинками, туман начал редеть, и перед взором Вадика зыбкими импрессионисткими мазками вырисовались пирамиды.

Лодка ровно шла по пустым улицам громадного мегаполиса, и серыми пятнами высились со всех сторон дома. Проплыл мимо шпиль мечети с холодным стальным полумесяцем в светлеющем небе, исчез вдали массивный корпус отеля «Хилтон», растворился в белом мареве ребристый овал футбольного стадиона «Абдель Насер».

Перед путешественниками выросли ворота с литой узорчатой решеткой и обширное здание Национального египетского музея. Как створки устрицы раскрыло ворота Создание – одним умелым нажатием весла, – и подвело лодку к каменным ступеням входа.

Они оставили лодку.

Четким шагом широкоплечий осанистый человек-птица шел по зданию музея. За ним поспешал Вадик, не пытаясь завязать разговор – разве может прощелкать ответ птичий клюв? Он оставил в стороне измышлизмы, так как знал: скоро все прояснится. Кроме того, было у него чувство, что нельзя, запрещено пока ранить словами гробовую тишину.

Они поднялись по широкой лестнице на второй этаж, прошли мимо многочисленных экспонатов и атрибутов царской жизни. Свернули за угол.

На пороге небольшой залы сидел на складном стуле меднокожий человек в выцветшей тиаре. Возле него стояли на полу четыре глиняных сосуда нецарственного вида, закрытые грубыми крышками в виде голов Анубиса. За спиной человека виднелись другие люди, человек двадцать-тридцать, молча сидящих по темным углам, кто на стульях, кто на скамеечках. Витрины экспозиции, тускло подсвеченные лампами дневного света, пустовали.

Путь закончился. Человек-птица остановился перед меднокожим человеком, чуть поодаль встал Вадик.

Человек-птица стоял неподвижно, всего лишь опустив руки, но создавалось неуловимое впечатление того, что руки эти не просто свешены вниз по закону земного тяготения, а вытянуты по швам. И клюв его хоть смотрел прямо и гордо, а все же загибался книзу, и безжизненно-костлявой закорючкой своей наводил одно только уныние. Птичьи же глаза вообще глядели в разные стороны: один изучал стенку, второй – таращился на Вадика. Теперь в Создании не было ничего величественного.

Впрочем, Вадик являл собой еще более жалкий вид. После путешествия в густом тумане он продрог, с его ног, покрасневших от холода, крупными каплями стекала на пол вода, и только забинтованная рука, в которой он держал пирамидку, источала тепло.

Но хуже всех, пожалуй, выглядел египтянин. Его красивые раскосые глаза были заболочены печалью: клейкими слезами она сочилась из уголков глаз, оставляя на щеках бороздки цвета жженной умбры. Ноги его были скрещены как-то убого, по-девичьи беззащитно, и горбилась спина, а жилистые руки болтались беспомощными плетьми- пятихвостками. Приглядевшись, в его овальном лице Вадик углядел некоторое сходство с лицом гида Ахмеда – тонкие губы, длинные скулы, волевой подбородок. Ужаснувшись этому сходству, Вадик ждал, что будет дальше.

– Ну, не будем предаваться тоске, – выждав паузу, печально сказал египтянин и поднялся со стула. Уставившись прямо в переносицу человеку-птице, он твердо попросил:

– Пожалуйста, оставь нас.

Создание щелкнуло клювом, повернулось и ушло, бесшумно ступая босыми ногами по каменным плитам пола.

– Я ждал тебя тысячи лет, – сказал фараон, подошедши к Вадику и взяв его холодную руку в свою, такую же холодную. – Мы все ждали тебя.

– Кто я, чтобы вы ждали меня тысячи лет? – разлепив губы, тихо спросил Вадик, и свой собственный голос показался ему странно громким и резким.

Фараон посмотрел прямо в глаза Вадика, и тот увидел в его больших, мутных, черных зрачках хороводы белых крапинок.

– Да, ты пока не знаешь, кто ты. Но я тебе скажу, кто ты.

Вежливо скрюченным пальцем он указал на забинтованную руку Вадика:

– Во-первых, ты молодец, что прихватил наглядное пособие. Раскрой-ка ладонь.

Когда Вадик раскрыл ладонь, фараон молча ткнул пальцем в гуся, выбитого на грани пирамидки, и печально вздохнул.

– Много Гусевых, почему именно я – гусь? – моментально сообразив, растерянно вопросил Вадик, и голос его прозвучал сварливо.

– Ты не гусь, – ответил фараон. – Ты – символ, переродившийся в человека. Сейчас ты человек Вадим Гусев, а когда-то не был ни гусем, ни человеком. Ты был священным символом, который изображался как гусь.

– Господи! – только и мог вымолвить Вадик, и снова его голос прозвучал резко и сипло.

– Правильное воззвание, – серьезно одобрил фараон.

– Проклятие! – добавил Вадик.

– Нет, не проклятие, – возразил фараон. – То, что ты сегодня воссоздал по крупицам хрупкий и будто бы ирреальный мир – это не проклятие твоё, а одна из твоих задач.

– И сколько у меня таких задач? – тупо глядя на пирамидку, спросил Вадик. – Три? По числу граней? И это называется не проклятие?

– Забудь о пирамидке, гусь Вадим. Это всего лишь сувенир, который ты поставишь на полке между лавровым венком из искусственного фикуса и книгой по практической магии, от которой, кстати, я советую тебе избавиться… А если и говорить о проклятии, то прокляты мы. Не ты.

– Возражаю, – Вадику было сложно возражать, но он возражал из принципа. – Это вы прокляли меня!

– Тебя никто не проклинал, – мягко ответил фараон, и вдруг его грустный, немного учительский, немного оправдательский тон куда-то подевался. Он начал говорить властно, сердито, жестко:

– Твой бред о мстительности и выборочности проклятия я оставляю на твоей совести, оставляю я – фараон Рамзес Первый. А теперь слушай меня и слушай молча. Мы века поклонялись своим богам, служили им честно и истово, искренне веруя в лучший мир для себя и своих подданных. Ты знаешь, что я изо всех сил воспевал величие Амона Ра, называя его своим отцом. На поверку все они оказались демонами, бесами. Они ничего не смогли нам дать. Хуже того, мы всю смерть вынуждены торчать возле своих тел. И четыре тысячи лет здесь и торчим, на этой проклятой земле. Мы, жрецы и фараоны, торчим здесь, ежеминутно помня о том, какую ответственность несем за свой народ, пропавший без вести в этих песках, и какая чудовищная лежит на нас вина. Твое кривляние, гусь, оскорбляет меня.

– Ну, прости, – испуганно прокаркал Вадик, непроизвольно стиснув в руке пирамидку.

– Я понимаю, что тебе трудно все это слышать, – смягчился фараон. – Но времени у нас с тобой мало, скоро рассвет. Поэтому я буду краток, а ты вникай. Наши боги ничего не смогли нам дать и ничего не могут с нас взять. Мы все давно мертвы и устали друг от друга. Поэтому появился ты. Ты – живородящая весть. Ты был отправлен к свету, к той вечности, что вечно будет мила человеку. Но только человек может вывести других людей из мрака, и поэтому ты – человек.

Вадик стоял, опустив руки. Ему было и страшно, и унизительно лестно, и он чувствовал, что у него есть крылья, неподрезанные, густоперые, неприспособленные к полету в земной атмосфере, но способные преодолевать иные, куда более безбрежные пространства.

– Став человеком, ты получил шанс приблизиться к истинному Богу, – сказал фараон. – Потому что ты смертен, в отличие от нас. И после смерти ты будешь иметь право замолвить за нас словечко перед Богом. Но для того, чтобы встать перед Великим Престолом, преодолев все мытарства, ты должен до самой смерти оставаться человеком. А сделать это будет непросто. Ты живешь в страшные, смутные времена. В стране, которая продает оружие врагу и кичится объемами продаж, а потом заставляет своих сыновей исполнять воинский долг перед Родиной… – фараон покачал головой, а потом почти весело добавил: – Зато тяжелые условия, в которых вынуждена существовать твоя преданность вере, придадут особый вес словам, с которыми ты обратишься к Богу. И, я уверен, тебе удастся выбраться сухим из воды – ведь ты же гусь!

Но тут он снова помрачнел, и в его командный голос проникли нотки отчаяния.

– Мы не можем больше ждать, мы на грани распада. Мы поспели к истине только сейчас, и в том, разумеется, был справедливейший промысел Божий. Потому молись за нас, слышишь? Славь Бога, служи Богу, люби Его.

Фараон замолчал. После длинной речи он совсем не запыхался и теперь неподвижно стоял, пристально разглядывая глаза Вадика. Потом его острый взгляд воткнулся Вадику в грудь, и в черных глазах фараона взметнулся вихрь белых точек.

– Отдай мне это. Мы будем просить Всевышнего о милости и терпеливо ждать тебя. Это поможет нам.

Вадик сразу насторожился, поднял руку и спрятал нательный крестик в кулаке.

– Нет, я не сниму.

– Мы побратаемся! Я отдам свой картуш, – приподняв тиару, Рамзес быстро снял с шеи массивную золотую цепь с большим картушем и начал совать его Вадику в руку. – Возьми, возьми! Я отдаю тебе свою душу.

– Спасибо. Но это слишком личная, ценная вещь, я не могу ее принять.

– Хорошо, – с неудовольствием сказал фараон. – Тогда молись за нас. Молись истово, изо всех сил. Каждый день, каждый час.

– Я обещаю.

Надевая цепь, с тихой зловещей печалью фараон сказал:

– Ты покинул мир живых и теперь гостишь в мире мертвых. Только твоя рука еще жива, дышит теплом, в ней рана.

Вадик посмотрел через его плечо и на мгновение ему показалось, что комната позади Рамзеса набита десятками вадиков гусевых, в которых превратились ожившие мумии, да и у самого Рамзеса посоломенели волосы и округлился нос. Помотав головой, Вадик избавился от наваждения, и увидел, что фараон, наклонившись к сосудам, берет один из них в руки. Он поднес сосуд к Вадику. Крышка глиняного изделия, похожего на урну, была свежезапечатанной, плотно пригнанной к краям.

– Ты знаешь, что здесь лежит?

Вадик молча покачал головой, хотя жутковатая догадка сразу посетила его ум.

– Лукавишь, гусь, – просто сказал Рамзес. – Гид рассказывал вам о том, как делают мумии. О том, как перед мумификацией вынимают внутренности. В этой канопе лежат твои кишки, которые этой ночью выел Анубис.

– Я же обещал, что буду молиться за вас! – крикнул Вадик, сломавшись под напором аргументов.

– Да, ты добрый, хороший мальчик. Твои ребра разворочены, и сердце твое открыто для жалости. Когда ты вернешься в мир, твоя рука будет связывать тебя с нашим миром…

– Она что, отсохнет?

Фараон почти по-доброму рассмеялся:

– А, ты шутишь! И это прекрасно, замечательно. Очень по-человечески. На этой живой ноте мы и расстанемся. Время нашего свидания подошло к концу. Солнце уже на небе. Не забывай, о чем я слезно молил тебя.

Он поставил канопу на пол и троекратно расцеловал Вадика. – Вот так, по-русски, по-православному. Как только ты забудешь то, о чем забывать не должен, твоя рука напомнит тебе. Она будет ныть. Сильно ныть, – пообещал Рамзес и похлопал Вадика по плечу. – До свидания, друг! Мы рассчитываем на тебя!

Кивнув, Вадик пошел по коридору к лестнице. Он не оборачивался, но знал, что раскосые глаза фараона наблюдают за ним, и в углах его пристальных черных глаз дрожат слезинки.

На улице было светло. Туман рассеялся, но по-прежнему стоял холод. В голубом небе висело круглое, как птичий глаз, черное солнце. Во все стороны от него расходились золотые светящиеся жилки – словно молнии, застывшие в небесном желе.

Лодка ушла, в помине ее не было, и Вадик замер в растерянности.

Внезапно все пространство кругом пришло в движение, крепко вздрогнуло, будто зевнуло. И тут горизонт сомкнулся с горизонтом, оставив солнцу лишь маленькую щель, и оно трубило оттуда узким, медовым, черно-золотым светом.

Разошлись горизонты, небо открыв, а Вадик, не устояв, упал на колени, схватился обеими руками за ручку двери. Пирамидка покатилась по ступенькам.

Мертвый мир снова моргнул, и плотно на этот раз сомкнулись створки век-горизонтов: все обуяла темнота, черная, черная, беспросветная.

Когда снова стал свет, Вадик обнаружил себя лежащим в постели своего гостиничного номера.

Что обычно делает человек, пробудившись после ночного кошмара? Он несколько раз глубоко вздохнет, протрет осоловелые глаза, обрадуется. Если бы человек был пташкой – он бы защебетал. Но человек – это человек. Поэтому он покурит, попьет водички, сходит в туалет, в общем, удовлетворением естественных потребностей отгонит от себя ночной морок.

Вадик же, проснувшись, не чувствовал себя проснувшимся. Он не чувствовал, что этой ночью спал. Тело было усталым. Но усталость бывает и после сна. Чтобы согнать ее, человеку требуется как следует потянуться, пару раз зевнуть, хорошенько размять мышцы.

Вадик вместо зарядки три раза прочитал «Отче наш», а потом, устыдившись, что обращается к Богу вальяжно развалясь на койке, он сполз на пол, встал на колени и размашисто себя перекрестил. «Прости Господи, что не верил в тебя». Нащупав на груди крестик, он поцеловал его.

После этого ритуала, не вставая с колен, он тщательно рассмотрел бинты на своей руке, потому что чувствовал в руке тот самый зуд, который посреди ночи поднял его с постели.

Рука больше не была горячей, – она немного затекла, и торчащие из-под повязки пальцы были холодны.

Нет, Вадик решительно отказывался верить, что проснулся от обычного кошмара. Кошмар – это небывальщина, волны подсознания, в которых барахтается человек, тщетно пытаясь собрать воедино крупицы разума. Но действия Вадика, осмысленные сейчас, не менее осмысленны были и там, в так называемом сне.

Он знал, на что шел, когда садился в лодку, когда вступал в беседу с фараоном. Все его действия были продиктованы потребностью добраться до истины. И на пути к истине Вадик вел себя сдержанно, разумно, осмысленно. Замечая каждую деталь, каждый цветовой нюанс, каждый шорох. Он и теперь может воссоздать в памяти интерьер Каирского музея, изобразить на бумаге тот страшный сосуд с крышкой в виде головы Анубиса. Что с того, что пирамидка высовывает верхушку из мусорного ведра, зато ноги мокры, и поскрипывают под пятками песчинки.

Поэтому, сидя на полу, он крестился не из принципа «хуже не будет», а потому, что твердо сознавал жизненную необходимость этого действия.

Он знал, что даже если все было сном – доказать это никто, кроме него самого, не сможет. А у него не имелось твердых доказательств, да и не были они ему нужны. Нет принципиальной разницы, что называть сном – то, что он видит сейчас или что видел ночью. Единственное, что действительно имеет значение, это его разум и вера, с помощью которых он видит, слышит и осязает смысл.

В настоящем ночном кошмаре смысла нет, нет его и в том, что мимолетно доносится до ушей и летит себе дальше, не вызывая внутри никакого резонанса. Сейчас Вадик сидел на полу, и до его ушей доносились то капризные, то задорные крики детей, потявкиванье родителей – звенели привычные схемы привычного курортного утра. Сквозь шторы, отодвинутые ночью, падал солнечный свет, и солнце было привычным, и небо было привычным.

Только внутри души Вадика было непривычно: там было полно и сытно, там лежал вкусный питательный смысл, ген-мутоген. Под его воздействием начал мутировать окружающий мир: непривычно широкой и мягкой стала кровать, на которую он опирался локтем; отдалилось небо; пусть не отчужденным, но каким-то другим, обновленным, стало солнце; тявкающие родители превратились в чутких и заботливых хранителей рода, а их сопливые чада – в продолжателей рода, что смотрят в будущее широко раскрытыми, пытливыми глазами и не боятся сажать на свои хрупкие коленки ссадины и синяки. Все обрело смысл. Вадик хлопнул в ладоши и энергично вскочил на ноги. Сейчас ему было хорошо, а будет еще лучше!

Так и случилось. В прохладной, проветренной столовой его вкусно накормили. Флегматичный негр-нубиец, здоровый как Джебел-Муса, поджарил Вадику омлет, ловко управляясь с ингредиентами и сковородой одной рукой, а второй выстукивая по столешнице бодрый ритм. А когда Вадик поблагодарил его, он улыбнулся в ответ белозубой улыбкой.

И похмельные ребята за столом, переборов недуг, весело поприветствовали его, а Леха даже участливо спросил:

– Ну как ручона? Не болит?

Вадик поднял холодный, как вчерашняя сосиска, большой палец:

– Всё зашибись!

На самом деле он сказал немного по-другому, и девчонки расхохотались, так как они всегда хохочут над скабрезностями, а Леха одобрительно похлопал Вадика по плечу.

Потом отъезжающие собирали манатки и еще минут сорок толклись в холле гостиницы в ожидании трансфера. Мужики курили, похмелялись пивом «Луксор», нескучно трепались с администратором и полицейским на входе, к которым потом присоединились смотритель бильярдной, диджей и две российские девчонки-аниматоры с дискотеки, полгода назад приехавшие в Египет из Кабардино-Балкарии, да тут и осевшие. Как-то неожиданно вдруг выяснилось, что все между собой перекорешились и теперь испытывали легкую грусть расставания, и потому острили и подшучивали друг над другом.

А Вадик молча сидел на диване, коротал время, прилежно листая кадры фотоаппарата – искал белые пятна на цифровой географии. Не найдя их в Египте, он листал дальше и случайно обнаружил их в доегипетском периоде… – то были фотографии с гулянки в Павловске: Вадик стоял в окружении друзей, широко улыбался, и с неба падали белые хлопья. Во время той пьяной фотосессии Вадик не замечал, что идет снег. Он слишком привык к нему. Но беспристрастно-всевидящий объектив замечал всё. Вчера заметил он и снег в гробнице, который ускользнул от внимания Вадика по прямо противоположной причине – в силу своей чрезмерной непривычности. «Проклятие» протерло Вадику его потускневшие, с возрастом потерявшие наблюдательность глаза, вернуло способность остро чувствовать. И вот сейчас, когда с каждой минутой Родина становилась всё ближе, Вадик сообразил, что сработал триггер преемственности, и «проклятие» обосновалось на родной земле Вадика. Оно приготовило ему теплую встречу и сообщало об этом посредством фотоаппарата.

Чувствуя себя победителем хаоса, Вадик энергично вскочил на ноги, гордо повел высоко поднятой головой по сторонам и уверенно зашагал к выходу. Остальные туристы, занятые болтовней с персоналом отеля, даже и не заметили, что их автобус прибыл.

Когда автобус доставил пассажиров в аэропорт, Вадик отдал всю мелочь пацану, достававшему барахло из багажного отделения, – говна не жалко! Он отечески хлопнул пацана по спине и подмигнул:

– Be good!

В аэропорту обошлось без проволочек и длиннющих очередей. Рейс не задержали, самолет прибыл вовремя, погода была летной, и в Питере, говорят, ушел туман, окутывавший город всю неделю, сейчас там ясно и морозно.

Идеально плавно взлетев, самолет сделал полукруг над прекраснейшим Красным морем, «махнул крылом» Хургаде и взял курс на Россию. И не было в этом рейсе человека, которой не соскучился бы по Петербургу, не хотел бы вернуться на родину.

– Ну, вздрогнули! – послышалось с задних рядов. Улыбнувшись этому бесхитростному возгласу, Вадик откинулся на кресло и блаженно закрыл глаза.

Из самых глубоких глубин сознания ему пришло видение, отдалив шум мерно работающих двигателей самолета на периферию слуха. В этом нечетком эфемерном видении он вытер ладонью пот, поправил сползшую на лоб кепку и покрепче перехватил огромный невод, свитый из десятка десятков картушей, золотых и серебряных, бронзовых и деревянных. И тяжелый невод, сильно и муторно пахнущий речной тиной, отнюдь не резал руку – рука предусмотрительно была обмотана бинтами. Главное теперь, чтобы хватило сил сдержать обещание, данное им совсем в другом мире – своем собственном сне, оплодотворившем явь, и тем самым удержать внутри себя смысл жизни. На душе стало тревожно как никогда.

Владимир Гордеев
Январь 2006

Другие материалы в этой категории: « Она из дождя Последний бенефис »

2 комментарии

Оставить комментарий

Убедитесь, что вы вводите (*) необходимую информацию, где нужно
HTML-коды запрещены

Я - в социальных сетях

Контакты

E-mail: vl

Skype: vgordeev_vbv

Разное

logo s