Мои тексты

Тринадцать подвигов Герасима. Вступление.

(рассказ)

Давно это было, до перестройки.

В двухстах километрах от райцентра, города Микитки Гречишного района, стояло село – Фиги, и жил там богатырь один, Герасимом звали. Сейчас таких богатырей нет. И никогда больше не будет, потому что там, где Фиги когда-то стояли, распростерлись нонче глубокие и хладные воды. На дне сих вод едва различимы темные коньки крыш, больше похожие на коряги. По верху же вод ползают удивительные существа – водомерогузки, которых никто не может увидеть в силу их невеликого размера.

Отцом Герасима случился Председатель Колхоза, а матерью – простая птичница. Мужики называли председателя по-простому – Зёма. Больше так никого не называли, хотя под одним небом зачаты были, а председателя называли, хоть и за глаза. И ведь правда, председательский глаз был острым, наметанным. Выйдет Зёма с бодуна – и давай глазами стрелять, брови кучить, супиться-кашиться. Увидит бездельника во дворе, втихаря бутылку почавшего, – подлетит бесшумно, словно на облаке, да строго отчитает вольнодумца, пожурит по-отечески, посверкивая лысым плафоном своей многомудрой головы. Добро, конечно, всё не отымет, но накажет малой контрибуцией и на службу отправит: козлов доить, трактор пахать, еще чего-нибудь, а все одно почасовой труд выходит – на пользу колхозу и, стало быть, человеку.

Жена Зёмы, Вера, была из городских – манерная, одержимая прогрессивной бесинкой. Не до ее ума были развлечения, которым предавался местный народец. Потому тосковала она, горемычная, и внутри своего организма хрупкого желчь накапливала.

Не оценила она поступок мужа, когда зимой 1959-го, сразу после бани и запуска первого искусственного спутника Земли в космос, Зёма поспорил с бухгалтером и секретарем и щеманулся на свиноферму, где птичницы отдыхали, поскольку на птицеферме трубы прорвало, и всё покрылось льдом с полу до потолка, а птички застыли в синих кубах льда как мамонтята в сибирских тундрах. Спор был такой: встанет у Зёмы после полутора литров в рыло, или нет. Встал тогда Зёмин меч, но вернулся Зема всё одно на щите: отмудохал его Амфитеатров, муж птичницы, Алки, с которой пять минут назад председатель согрешил. А все потому, что не интересовался Зема жизнью этой птичницы и не знал, что ее муж, к слову, большая местная знаменитость, автор деревенской прозы, вчера вернулся из столицы с дьявольскими следами огней большого города на челе и злой как черт.

Бухгалтер и секретарь волочили Зему на круглой колодезной крышке до самого председательского дома.

– Может, заплатить ей надо? – каркнула жена Зёмы, прикладывая к зёминой роже лопухи квашеной капусты, когда тот лежал в постели и страдал. – За то, что живым тебя отпустила?

– О, коварная! – воскликнул председатель. После чего потерялся в объятиях вездесующего гея Матвея.

А сын все равно родился. Даже два. Точнее, три. Одного назвали Петровичем, второго Ёптелем, а третьего – Герасимом. Первый умер сразу, второй – через тридцать три года, третий чуть позже.

С самого сопливого детства Герасим отличался фантастической прожорливостью: как-то раз, на сенокосе, ползая вокруг платка, на который его заботливо поместила мать, он поймал двух ужей – и съел. Проезжавший мимо на довоенной «эмке» председатель колхоза велел своему шоферу затормозить и долго рассматривал внебрачного сына через монокль, покрытый хохломской росписью, а потом проговорил, ласково прищурясь:

– Богатырь растет! Ну, трогай! Поехали! Дурак!

Амфитеатров, сунув серп в землю, проходил мимо и угрюмо косил.

Жена Зёмы, прочитав прошлой зимой у камелька, с вязанием на коленях, рассказ Чехова «Над оврагом», сшила себе белое платье с желтой грудкой. Грудка была белая, но на нее блеванул яичницей свояк Зёмы – Пётя. С тех пор изысканную городскую даму переклинило, как говаривали у нас на селе. Бедная женщина полностью идентифицировала себя с самым неприятным персонажем рассказа. Каждый день Вера кипятила воду на всех четырех конфорках газовой плиты, выжидая, когда птичница пойдет в кухню тесто месить и младенца с собой прихватит.

А птичница была вегетарианкой, при этом преглупейшей. Никогда не ставила опару, так как думала, что мука – это куриная перхоть. Она плакала слезами, когда вынимала яйца из-под куриц, и плакала соляной кислотой, когда петух вонзал шпоры в землю, а пипирку – в курицу. Предками этой страшной женщины, говорят, были снопы.

А мальчик председателя все-таки рос. Рос, рос и вырос.

В один присест парнишка мог съесть цельного барашка, - только барашка ему никто не давал. В два присеста выпивал три литра самогона, а в один – два. В три же присеста одолевал четыре с половиной литра, правда, занюхивал рукавом. Лежа на печи, Герасим доставал слюной потолок, не отрывая слюны от губы.

Короче, вырос богатырем. А потому стал кузнецом.

Его выживший из ума брат, по имени Ипполит, научился играть на гармони и стал первым парнем на селе. Тянул себе гармошичьи меха, горлопанил песни, а Ваня, то есть Герасим, в то время надувал другие меха, кузнечьи, потел и совершенно случайно, не отдавая себе в этом отчета, наращивал мышечную массу.

Председатель колхоза думал думу личную, интимную и вроде как нелегкую.

«Надо бы мою жену сделать приёмной матерью нового кузнеца. Но как?» - думал председатель колхоза, попыхивая папироской и сверкая оком (камера отъезжает вглубь просторного деревенского сортира).

Дождавшись отъезда Амфитеатрова в город, Зёма приглашает Герасима на именины двоюродной тещи.

Выпито было около трех четвертей сорокалитровой пластиковой бочки синего цвета, и давно уж стемнело, когда с таинственным видом секретарь укатил бочку за угол дома. Зёма, уложив лицо в тарелку с «оливье», изобразил вид, что спит, но тут его разбудил крепкий толчок в плечо.

– Что тебе, Герасим? – пробормотал Зёма.

– Я не понял, батя! Выпить более нечего, что ль? – огорченно спросил внебрачный сын, играя мускулами обеих щек.

– Да как же нечего! – грандиозным басом ответствовал председатель колхоза. – Спит там одна такая, немолодая, но ишо крепкая, груди у ней самогоном нолиты. Пойдем, покажу! Сам иногда, грешен буду, прикладываюсь.

И они прокрались в председательскую спальню.

Откинув толстое байковое одеяло, председатель подбодрил внебрачного сына:

– Соси, давай, жыво, пока не проснулась, а то все отнимет, да вдобавок по ушам надает!

Начал Герасим сосать, да так сильно и громко, что разбудил всех мышей и кошек, и началась невообразимая суета. По краям губов Герасима выступила слюнявая пена, постепенно окрашиваясь в красный цвет. Жена Зёмы проснулась и ударила Герасима по макушке, по русым волосам, ее пальцы потерялись в этой немытой шевелюре, застряли там и не очень захотели выходить наружу. Герасим побелел от страха, и отрезвел, Зёма превратился в половичок на полу, и отрезвел. А вот жена Зёмы вдруг опьянела. И утаила это от всех.

Зато потребовала от Зёмы выписать Герасиму индивидуальных учителей русского, французского и голландского языков, учителей математического анализа и линейной геометрии, а также молодого и обаятельного преподавателя филологии, чтоб поднатореть самой в гуманитарных науках, а также тренера по карате из Киото, чтобы не ударить в грязь лицом перед какой-нибудь отвратительной местной харей.

– Батя, со всем подобающим сыну уважением, уповая на вашу милость, докладаю: я заебался, – спустя три месяца честно признался благоухающий французским парфюмом молодой человек, теребя черный узкий галстук на толстой веснушчатой шее, стоя посреди прекрасной вязовой аллеи.

– Так разъебись, – председатель колхоза вынул из-за голенища сапога кнут и протянул внебрачному сыну. Навоз под его ногами громко причмокнул. – Стадо-то колхозное пасти некому – пастушок-то наш на германскую фарфоровую тарелку сбег. Кузница, кстати, тоже что-то зачахла…

Так Герасим стал пасти крупный рогатый скот. Заодно и подрос на три сантиметра.  

Leave a comment

Make sure you enter the (*) required information where indicated. HTML code is not allowed.

Я - в социальных сетях

Контакты

E-mail: vl

Skype: vgordeev_vbv

Разное

logo s